— По-разному. От десяти до тринадцати, в зависимости от параметров настройки. Те буквы, которые не соединены проводками, проходят через роторы без предварительной подстановки. Этот трюк — еще один способ усыпить бдительность противника. А что?
— А то, что на верхнем ребре картины двадцать шесть букв, — заметил Арчи, — и впечатление такое, что написаны они парами.
— Ты прав, — кивнула Доминик, — тринадцать пар букв. Вполне вероятно, что это карта настройки для коммутационной панели. «Ю» превращается в «А», «П» — в «Ф». — Она моментально переставила штекеры на панели в соответствии с надписью на картине. — Вот так.
— Ну а дальше-то что? Что дальше? — нетерпеливо спросила Витюша, воодушевленная очевидным прогрессом.
— Дальше — эти роторы и их настройка, — продолжала Доминик, и Том опять обратил внимание, что на вопросы Витюши она неизменно отвечает ледяным тоном. — Нам нужно определить, какие три установить и в каком положении должно быть установочное кольцо. — Она достала четыре оставшихся ротора из вощеной бумаги и показала на накладной диск с делениями на лицевой стороне. — Этот диск поворачивается и устанавливается в стартовое положение. Не зная ответов на эти два вопроса, мы не сдвинемся с места.
Они по очереди присаживались за компьютер, пытаясь извлечь какой-то смысл из сумятицы букв, обметавших края картины прихотливым черным кружевом. Но как они ни вглядывались в фотографии, как ни изощрялись в подсчете букв, вычитании их или сложении, делении или умножении, им так и не удалось определить ни параметров настройки роторов, им того, какие именно роторы необходимо установить.
В отчаянии они собрали вместе все, что им удалось добыть за последние дни: фотографии картин Биляка, его полотно с изображением синагоги, шкатулку с крестом Ламмерса, медали, ключ от банковской ячейки, кожаный планшет с картой — все ради того, чтобы попытаться нащупать какой-то потаенный ключ или распознать тайный знак. Но все было тщетно, и после шести с лишним часов бесплодных поисков черные буквы смешались в их глазах в одну сплошную копошащуюся массу.
Арчи давно ушел, пожаловавшись на ужасную головную боль. Витюша отправилась готовить еду, но Доминик подозревала, что то был не более чем повод уйти. Было очевидно, что ее ничуть не раздосадовал уход Витюши, чье присутствие все время заставляло ее вспоминать их вчерашнюю стычку. Как эта русская только посмела говорить с ней в таком тоне, ведь она ее совсем не знает? И Тома она не знает, как знает его она, Доминик.
И несмотря ни на что, Доминик была полна решимости остаться и разгадать эту, казалось, неразрешимую головоломку. Она прильнула к экрану, лишь время от времени делая короткую паузу, чтобы размять пальцы, сжимавшие компьютерную мышку, словно когти вцепившегося в добычу коршуна. Возможно, она не знает, как вести себя за столом, вокруг которого сидят мертвые эсэсовские генералы, или как тайком проникнуть в музей, но криптология — это ее конек.
— С тобой все в порядке, Доми? — Вопрос Тома прервал ход ее мыслей.
— Что?
— С тобой все в порядке? Ты, похоже, немного напряжена. С утра уже, и вот сейчас, при Витюше. Что-нибудь случилось, о чем мне не мешало бы знать?
— Еще как случилось, — ответила она, не поворачивая головы.
— О чем это ты?
— Не вы ли вместе провели ночь? — запальчиво произнесла она, прекрасно понимая, что ее слова звучат наивно, по-детски, но тем не менее не в силах проглотить обиду.
— Так вот оно в чем дело. — По отражению в экране компьютера она увидела, что Том выпрямился; в его голосе прозвучало облегчение. — Ну, это чепуха. Между нами ничего не было.
Она резко повернулась на вертящемся стуле и обожгла его яростным взглядом.
— Послушай, Том, я не желаю обсуждать подробности, и точка.
— Но я не понимаю, — он был искренне раздосадован, — может, я что-нибудь не то сделал?
— Ничего подобного. Это твоя жизнь, и ты волен делать то, что считаешь нужным.
— Тогда какое отношение это имеет…
— Ко мне, ты хочешь сказать? Твоя личная жизнь? Да никакого абсолютно. Ясное дело. Ты прав. Давай забудем, идет? Давай разгрызем этот орешек — и домой. — Она повернулась к компьютеру, к горлу подкатил комок, и оставалось лишь надеяться, что он не заметил ее слез.
Она почувствовала, что Том, сидящий позади нее, хотел что-то сказать, но слова так и не прозвучали — вместо них она услышала скрип спинки стула, на которую откинулся Том. По правде сказать, она была не столько зла на него, сколько разочарована. И тем не менее, высказав ему все, что накипело в душе, она почувствовала неожиданное облегчение. Нет, не совсем облегчение, но все же.
Воцарилось неловкое молчание, которое прервала Доминик, повернувшись к нему с озабоченной миной.
— Ты знаешь, а ведь камера не была пуста.
— Что? — встрепенулся Том.
— Твоя камера. Когда ты передал ее Христенко, там в памяти было несколько снимков.
— Может быть, — пожал плечами Том. — Вероятно, я забыл их стереть. Но ведь там нет ничего такого, чего не должно было быть, так?
