— Я так и знал, что вы это скажете, — с готовностью кивнул Тернбул, извлекая из кармана фотографию. — Эти двое унесли пленку из ординаторской, но другая камера все-таки хорошо рассмотрела одного из них.
Он протянул им снимок, они внимательно рассмотрели фотографию и покачали головами.
— Не знаю такого, — сказал Арчи.
— Никогда его не видел, — поддержал Том.
— Да, но мы его знаем, — продолжал Тернбул. — Через него мы и вышли на «Хрустальный клинок». Его зовут Иоганн Гехт. Он в этой организации полковник и одна из ключевых фигур. Три месяца назад мы засекли его в Вене, тогда один из наших агентов сделал его фотографию. Он под семь футов ростом, и у него на правой щеке большой шрам, даже губа рассечена, так что перепутать трудно.
Он протянул им еще один снимок. Том мельком глянул на него и, пожав плечами, передал Арчи.
— Я все-таки не понимаю, — с нарастающим раздражением проговорил он. — При чем тут я?
— Господи, — присвистнул внимательно разглядывавший снимок Арчи, — посмотри-ка, кто сидит напротив.
Том взглянул на человека, о котором говорил Арчи, и кровь отхлынула от его щек. С фотографии на него смотрело улыбающееся, самодовольное лицо, вновь напомнившее ему о предательстве, о котором он так старался забыть.
— Это Гарри, — не веря своим глазам произнес он. — Это Ренуик.
Гарри Ренуик заплатил за вход на углу Титгенсгаде и бульвара Ханса Кристиана Андерсена и вошел внутрь.
В этот час в парке было еще пусто, большинство посетителей, ом знал, придут позже, когда разом зажгутся мириады лампочек и парк превратится в полный света оазис посреди мрачной зимней ночи.
Все же, несмотря на время, большинство аттракционов были уже открыты. Самый старый — большие деревянные «американские горки», которые завсегдатаи-датчане называли «Горной дорогой», — работал вовсю: крики пассажиров растворялись в облаках теплого пара так же, как в далеком 1914-м.
Само собой разумеется, Ренуик был одет по погоде: на уши натянута голубая бархатная шляпа, вокруг шеи обмотан желтый шелковый шарф, концы которого исчезали в складках темно-синего пальто. Подбородок прятался в тепле поднятого воротника, так что видны были только нос и глаза — живые, проницательные и такие же холодные и бесчувственные, как снег, укутавший окрестные деревья и крыши.
У витрины с сувенирами он задержался. Осматривая ее содержимое, сунул правую руку в карман и поморщился от боли. Каждый раз культя от холода разбаливалась, как бы он ее ни кутал. Наконец он нашел то, что искал, и, указав на выбранную вещицу продавщице, протянул ей банкноту в сто крон. Сунув покупку в красную сумку, продавщица отсчитала сдачу и улыбнулась. В ответ он тоже улыбнулся и слегка приподнял шляпу.
Затем он пошел дальше. Миновал каток, а затем и озеро — единственное, что уцелело от старинных укреплений Копенгагена после того, как город, разрастаясь, стал захватывать все, что находилось возле его крепостных валов и рвов. Дойдя до «Китайской пагоды», он вошел в тепло ресторана и немного потоптался в вестибюле, чтобы стряхнуть снег с обуви. Там он снял пальто и, оставшись в двубортном темно-сером костюме, передал его швейцару.
В свои пятьдесят с лишним Ренуик был высок и, похоже, еще очень силен. Голову он держал прямо, плечи — развернутыми, как на параде. У него была великолепная белоснежная шевелюра, обычно приглаженная волосок к волоску, а сейчас, из-за шляпы, чуть растрепанная. Из-под кустистых, мохнатых бровей смотрели большие зеленые глаза. Они казались моложе, чем лицо с начинающими слегка обвисать щеками: годы все же брали свое.
— Столик на двоих. В глубине зала, — скомандовал он с явственным английским акцентом.
— Да, сэр. Вот сюда, прошу.
Метрдотель подвел его к столику. Ренуик выбрал место, позволявшее ему держать под наблюдением входную дверь, а через окно видеть озеро. Он заказал вина и посмотрел на часы: карманный золотой «Патек Филипп» 1922 года, редкая серия. Часы он всегда носил в нагрудном кармане на золотой цепочке, пристегнутой к бутоньерке. Гехт запаздывал. Впрочем, это, скорее, он пришел слишком рано. Опыт научил его всегда работать на опережение.
Быстро оглядев зал, он убедился, что присутствуют все те же, что и всегда в обеденное время. Молодые парочки обменивались рукопожатиями, взгляды их были красноречивее слов. Пары постарше смотрели по сторонам и явно давно уже все друг другу сказали. Родители безуспешно пытались уследить за детьми. Беспокоиться не о чем.
Гехт опоздал на пять минут. На нем были кроссовки, джинсы и коричневая кожаная куртка, украшенная молниями и металлическими нашлепками, так что карманы выглядели жесткими. Проводивший его к столику официант казался рядом с ним карликом.
— Вы опоздали, — упрекнул его Ренуик.
