— Встречаемся с Еленой Вайссман, дочерью жертвы.
Тернбул открыл калитку, и они прошли к парадному входу. На двери не было колокольчика, только медный дверной молоток в форме львиной головы. Тернбул стукнул молотком, и через некоторое время в доме послышались шаги, а за окошечком из рифленого стекла появилась тень.
На пороге стояла эффектная женщина лет этак сорока. У нее были иссиня-черные волосы, собранные в пучок, который удерживали длинные красные лакированные палочки, по тону соответствовавшие ее губной помаде и лаку для ногтей. Тональный крем придавал ей загорелый, цветущий вид, но не мог достаточно хорошо замаскировать темные мешки под глазами — она, должно быть, почти или совсем не спала. Тем не менее одета она была очень элегантно: в черный кардиган, черные брюки и белую блузку. На ногах у нее были, судя по всему, очень дорогие итальянские туфли.
— Да?
С первого взгляда она производила сильное, даже слегка завораживающее впечатление. Голос у нее был властный, манеры отличались едва заметным высокомерием. Тому было любопытно, чем она зарабатывает на жизнь.
— Мисс Вайссман, я инспектор Тернбул. Я из полиции. — Тернбул показал ей значок. Том заметил, что это был уже не тот, что он показывал им вчера. Ну конечно, у него, наверное, целый ящик стола забит такими, и он выбирает в зависимости от ситуации. — Это по поводу вашего отца.
— Ах вот оно что… — Она, казалось, удивилась. — Но я уже разговаривала с…
— А это мои коллеги, мистер Кирк и мистер Коннолли, — не дал ей договорить Тернбул. — Мы можем войти?
Поколебавшись, она отступила в сторону:
— Да, конечно.
В доме пахло свежим лаком и лимонным средством для мытья полов. Темные квадраты на стенах выдавали места, где еще недавно висели картины. Это позволяло понять, как могла бы выглядеть комната, не будь сорока лет неблагоприятного влияния лондонской погоды.
Она провела их в комнату, которая, как догадался Том, некогда была гостиной. Здесь стояли диван и два кресла в просторных белых чехлах и несколько перевязанных бечевой картонных коробок в дальнем левом углу. Если не считать этого, комната была пуста, с медного карниза свисали пустые кольца, шторы были убраны.
— Прошу прошения за беспорядок, — она сняла с мебели чехлы и пригласила их сесть, — но я собираюсь вернуться в Бат. У меня там бизнес, знаете ли. Осталось разобраться с налогами и с юридической процедурой, и я сразу же уеду. Мне сказали, что тело мне выдадут не ранее чем через несколько недель. — Она метнула в Тернбула укоризненный взгляд.
— С этим всегда выходит такая волокита, — мягко проговорил он, усаживаясь рядом с ней на диван, в то время как Том и Арчи заняли кресла. — Я понимаю, как вам, должно быть, трудно. Но приходится как-то сообразовывать интересы семьи с необходимостью найти ответственного за это преступление.
— Да-да, конечно. — Она закивала и с усилием сглотнула.
Один лишь Том, чье детство прошло в деревне, где не принято скрывать проявления чувств, мог оценить ее чисто английскую борьбу, целью которой было обуздать свое горе, не утратив при посторонних контроль над собой и присущую ей светскость. Лишь на секунду ему показалось, что она не выдержит и разрыдается, но она определенно была очень гордой женщиной, и мгновение прошло. Когда она подняла глаза, в них светился вызов.
— Так о чем вы хотели со мной поговорить?
Тернбул сделал глубокий вдох.
— Ваш отец никогда не рассказывал о времени, проведенном в Польше? В Аушвице?
Она покачала головой:
— Нет. Я много раз заговаривала с ним на эту тему, хотела узнать, как ему там жилось. Но он отвечал, что это слишком тяжело, что он запер эти воспоминания в самый дальний чулан и никогда больше в них не заглянет. В каком-то смысле это и так сказало мне все, что я хотела знать.
— А его татуировка? Номер заключенного. Он вам когда-нибудь его показывал?
Она снова покачала головой.
— Я, разумеется, видела ее иногда, но он, судя по всему, стеснялся этой татуировки, носил рубашки с длинным рукавом. Я знаю, что многие из тех, кто побывал в концлагере, гордятся такими татуировками как знаком перенесенных ими страданий, но мой отец никогда так себя не вел. Он был очень закрытым человеком. Он потерял там всю свою семью. Думаю, он просто хотел обо всем забыть.
— Понимаю, — кивнул Тернбул, — а он… был религиозен?
— Нет. Его пытались вернуть в лоно еврейской общины, но у него не было времени на Бога. Война уничтожила его веру в силу добра. Мою тоже, по правде сказать.
— А политика? Ею он увлекался? Скажем, борьбой за права евреев.
— Нет-нет, совсем нет. Единственное, что его интересовало, — это птицы и железные дороги.
Наступила короткая пауза, потом Тернбул заговорил снова:
— Мисс Вайссман, вам будет нелегко услышать то, что я собираюсь сказать.
— Что же?
Тернбул заколебался — впервые Том и Арчи видели, как он утратил всегдашнюю самоуверенность.
— Мы нашли руку вашего отца. — Он слегка кивнул в сторону Тома.
— Вот как. — Ее лицо выразило облегчение, словно она ожидала услышать нечто куда более болезненное. — Что ж, это, наверное, хорошо, да?
