— Да. Вот только татуировка, которую ему сделали в концлагере, она… исчезла.
— Исчезла? — Лицо Елены Вайссман выражало шок.
— Ее уничтожили.
— О Господи! — В ужасе она прикрыла рот рукой, и Том заметил, что ногти ее под красным лаком были обкусанные и потрескавшиеся.
— Однако проведенный анализ соскоба и депигментации глубоких слоев кожи, — торопливо продолжал Тернбул, словно нагромождение терминов могло ослабить удар, который он готовился нанести, — дал возможность нашим судмедэкспертам установить, как же все-таки выглядела эта татуировка.
Он помолчал. Елена Вайссман посмотрела на него, потом на Тома и Арчи, потом снова повернулась к Тернбулу:
— И что же?
— Может, вы знакомы с системой кодировки, которая применялась в Аушвице? — Она молча покачала головой. Тернбул грустно улыбнулся. — Вот и я тоже не был знаком — до сегодняшнего утра. Похоже, Аушвиц был единственным концентрационным лагерем, где была четкая система татуировки заключенных. Во многом это было обусловлено его размерами. Система нумерации включала «простые» группы, где применялись обычные номера, и группы AU, Z, ЕН, А и В, где применялись номера плюс комбинации букв. Буквы указывали на принадлежность заключенного к определенной этнической группе. AU, например, относилось к советским военнопленным, для которых изначально и строился Аушвиц, Z означало цыгане, по-немецки Zigeuner. Заключенные евреи обычно метились обычными цифровыми номерами, но также нередко и знаком треугольника, пока в мае 1944-го не были введены буквенные обозначения А и В.
— Зачем вы мне все это рассказываете? — В голосе ее послышались истерические нотки, и Том понял, что она вот-вот сломается.
— Дело в том, что номер на руке вашего отца никоим образом не подпадал под систему нумерации Аушвица.
— Что? — Даже косметика не могла скрыть, как побелело ее лицо.
— Это был десятизначный номер, не содержащий буквенных либо геометрических символов. Номера заключенных Аушвица никогда не доходили до десяти знаков. — Он помолчал. — Видите ли, мисс Вайссман, может статься, что ваш отец в действительности никогда не был в концентрационном лагере.
Они сидели в неловком молчании; закрыв лицо руками, она раскачивалась из стороны в сторону, плечи ее вздрагивали. Том осторожно дотронулся до ее руки:
— Мисс Вайссман, мне очень жаль…
— Все в порядке, — невнятно проговорила она, все еще пряча лицо в ладонях, — я в общем-то не удивлена…
— Что вы хотите этим сказать? — подался вперед Тернбул.
Она опустила руки, и они увидели, что лицо ее искажено не рыданиями, а гневом, даже злобой.
— Я вам кое-что покажу.
Она встала и повела их в холл, каблуки цокали по твердым плиткам пола.
— Я ничего здесь не трогала, — она вошла в боковую комнату, и голос звучал приглушенно, — должно быть, надеялась, что однажды приду, а здесь все по-старому, будто ничего и не было.
Она открыла дверь и впустила их в комнату. В отличие от той, где они только что были, в этой царил полумрак и пахло дымом, собаками и пылью. В углу громоздились ящики, полные книг, казалось, готовые развалиться под собственной тяжестью. В другом конце комнаты, у окна, стоял письменный стол, его пустые ящики были наполовину выдвинуты и напоминали деревянную лестницу, по которой можно было взобраться на покрытую пятнами и царапинами столешницу.
Она подошла к окну и раздернула занавеси. Густое облако пыли вырвалось из тяжелой портьеры и закружилось в лучах солнца, не без труда пробившихся сквозь грязные стекла.
— Мисс Вайссман… — начал Тернбул. Она даже не посмотрела в его сторону.
— Я обнаружила ее случайно.
Она подошла к книжному шкафу. Том заметил, что в нем оставалась одна-единственная книга. Елена Вайссман нажала на корешок. Послышался щелчок, и средняя секция шкафа выдвинулась вперед.
Том почувствовал, как напрягся стоявший рядом Арчи.
Она потянула на себя шкаф, и он плавно развернулся; за ним обнаружилась зеленая, с облезающей краской, дверь. Мисс Вайссман шагнула вперед, взялась за ручку — и обернулась. На лице ее играла слабая улыбка.
— Забавно, правда? Любите человека всю жизнь, думаете, что знаете его, а потом оказывается, что все это ложь, — голос ее звучал отрешенно, бесстрастно, — оказывается, что вы никогда его по-настоящему не знали. Начинаешь сомневаться, а кто же ты сама. И зачем это все, — она рассеянно махнула рукой, — это какая-то жуткая нелепость.
Том едва не кивнул, соглашаясь с ней: она высказала — и намного более красноречиво, чем мог бы это сделать он сам, — то, что он чувствовал, когда сорвал маску с Ренуика. Он тогда потерял не только друга и учителя: он утратил частичку самого себя.
Она открыла дверь, и все трое вошли внутрь.
— Бог ты мой! — присвистнул Арчи.
