А дальше был его любимый экспонат — самый большой, как он любил говаривать, — шифровальная машина «Энигма». В музее их несколько, и Тревис, проходя мимо, не упускал случая задержаться и окинуть их оценивающим взглядом. Он никак не мог поверить, что «взлом» этой штуковины, похожей на пишущую машинку-переростка, поляками, а потом и англичанами мог принести Антанте победу в Первой мировой войне. Но это было написано на карточке, а раз так, кто станет спорить?
Внезапный шум заставил Тревиса остановиться. Он вгляделся в поджидавший впереди полумрак.
— Кто здесь? — позвал он, гадая, не забрел ли на его территорию кто-то из ночных сторожей.
Ответа не было. Вместо этого незаметно для него с потолка прямо над тем местом, где стоял он, стала опускаться сложенная петлей проволока, поблескивавшая, словно серебристый нимб. И когда Тревис собрался двинуться дальше, проволока опустилась ему на шею, затянулась и подняла его на добрых три фута над землей.
Руки Тревиса вздернулись к горлу, пальцы царапнули проволоку, он издал нечеловеческий булькающий звук. Из тени выступили два силуэта, еще один спустился с потолка.
Один взял стул и поставил под болтающимся на проволоке Тревисом. Том нащупал стул ногами и обнаружил, что едва может стоять на цыпочках; он ослабил удавку и принялся судорожно глотать воздух, по шее у него текла кровь.
Силясь удержаться на стуле, с пересохшим от страха ртом, он смотрел, как трое мужчин в масках и черных костюмах подходят к ящику с главными экспонатами. Быстро и слаженно они отвинтили крышку, вынули стекло и положили его на пол. Тот, что стоял посередине, залез внутрь и, вынув одну из шифровальных машин, опустил ее в принесенную другим сумку.
Тревис попытался заговорить, спросить их, какого черта они делают, объяснить, что у них все равно ничего не получится, но все, что ему удалось издать, — это хрипение и сдавленный стон.
Однако незнакомцы, услышав стон, резко обернулись. Один из них подошел к нему.
— Ты что-то сказал, ниггер?
Голос был тонкий и насмешливый, а последнее слово он нарочно просмаковал. Поняв по интонации, что урезонивать этих людей бесполезно, Тревис покачал головой, хотя его глаза зажглись обидой и гневом.
Бандит, однако, и не ждал ответа. Вместо этого он просто пнул стул и выбил его из-под ног Тревиса. Тревис спустился на пару дюймов ниже, проволока натянулась, затрещали шейные позвонки.
Несколько секунд ноги Тревиса отчаянно пытались взбежать по невидимой стене, потом дернулись и остались висеть неподвижно.
Стол был французский, примерно 1890 года выпуска, из красного дерева, украшен резным орнаментом из фруктов, листьев и разнообразных мифологических тварей. Слева у него было четыре ящика, а справа — маленький шкафчик; ручками служили резные львиные головы. Массивную полированную столешницу поддерживали стоявшие по четырем углам кариатиды и атланты.
Но хоть это и был очень красивый стол, Том и Арчи купили его прежде всего потому, что он был одинаковым с обеих сторон и являл как бы символ равноправия, установившегося между ними с молчаливого согласия обоих. Тому порой и приходило на ум, что за этим столом они с Арчи напоминают чудаковатых диккенсовских супруга и супружницу, однако он видел в нем вместилище своей новой жизни, залог того, что стоит на верном пути.
Обычно не составляло труда догадаться, какая сторона принадлежала Тому, а какая — Арчи. Том убирал со своей половины все, что не имело непосредственного отношения к работе. Арчи по нескольку месяцев копил на столе бумаги и лишь потом предпринимал вялую попытку навести некое подобие порядка. Пользуясь отлучками Арчи, Том иногда сам брался за расчистку территории, отправляя большую часть накопившейся макулатуры прямиком в корзину, а остаток сбрасывая в переполненные ящики стола.
Так что сейчас стол был пуст, и его обширная полированная столешница свободно сияла и лоснилась, лишь перед Томом лежал номер «Таймс», сложенный вчетверо, так что были видны лишь шарады. Том грыз шариковую ручку — кончик уже треснул и раскололся, — глубокие морщины на лбу выдавали усиленную работу мысли. Особенно удручало его то, что он пока не записал ни единого слова. Чем усерднее Том старался, чем больше слов просилось на бумагу, тем сильнее ему казалось, что ключевые слова вообще не на английском языке. Тут в дверь постучали, и Том воспринял это как избавление.
— Да?
Дверь отворилась, и высокая стройная женщина с длинными светлыми, распущенными по плечам волосами внесла кипу газет. Она была похожа на кинозвезду пятидесятых с правильными, точеными чертами лица, полными губами и чарующими голубыми глазами.
— Привет, Доминик, — поднял голову Том, — нашла что-нибудь интересное?
Она наклонилась и приветственно поцеловала его в обе щеки, мягко погладив по лицу волосами.
— Пара двуручных ваз эпохи Людовика Пятнадцатого, порфир, позолоченная бронза.
Английский у нее был превосходный, поставленный в международной школе в Лозанне, хотя говорила она с легким французским акцентом.
