Борис Христенко чувствовал себя виноватым. Дело было не только в том, что он ускользнул из офиса и, если начальник узнает, придется отвечать на неприятные расспросы. Скорее, дело в том, что он подвел своих коллег, а этого он терпеть не мог. До открытия в залах музея выставки Рембрандта оставалось всего три недели, и сейчас ему полагалось руководить размещением полотен. Но он обещал, а свои обещания Борис по возможности старался выполнять. Особенно когда давал их матери.
Он шел по улице, низко опустив голову, стараясь не встретиться взглядом с кем-либо из сослуживцев, которые могли бы его узнать, хотя, если б это случилось, он мог бы с полным правом поинтересоваться, почему они не на рабочем месте. Осознание этого придало ему уверенности, и он позволил себе поднять взгляд, но тут же, спохватившись, резко ускорил шаг, прошмыгнул через мост и направился вниз по набережной Лейтенанта Шмидта.
Мать попросила его купить три расписные матрешки. Она сослалась на то, что в пригороде, где она живет, таких хороших матрешек не купишь, хотя Борис сомневался, что она вообще смотрела. Он знал свою матушку, и эта просьба подразумевала двойную хитрость: чтобы он за них заплатил и чтобы он их ей привез.
Да и не для нее были эти матрешки, ясное дело. Подарки для племянников и племянниц в Штатах, куда пятнадцать лет назад смотался ее брат, сменив морозные русские зимы на влажное лето Майами. Боже, как завидовал ему Борис.
Это был маленький магазинчик, предназначенный в основном для туристов, но с отменным выбором русских сувениров. Борис выбрал и оплатил покупку, вышел на улицу и посмотрел на часы. Он отсутствовал на работе двадцать минут. Может, если припустить бегом, его отсутствия никто и не заметит?
Первый удар сбоку в ухо застал его врасплох, второй — в солнечное сплетение — согнул его пополам. Он рухнул на асфальт, в голове гудело, он дергался и хватал ртом воздух, словно золотая рыбка, выпавшая из аквариума.
— Сюда его давай, — услышал он чей-то голос и почувствовал, как его за руки и за волосы волокут по грязной мостовой через улицу в переулок. У него не было ни сил, ни желания сопротивляться. Он знал, кто они, и понимал, что сопротивление бесполезно.
Его швырнули на землю, усеянную гниющими объедками и собачьим дерьмом. Головой он стукнулся о стену, зубы клацнули, рот захлопнулся.
— Где наши бабки, Борис Иванович? — раздался тот же голос.
Он поднял глаза и увидел, что их трое и они тенью нависли над ним, будто крышки трех гробов сразу.
— Деньги придут, — пробормотал он, с трудом заставив собственные губы и язык повиноваться ему.
— Поторопи их. Две недели. У тебя две недели. В следующий раз, заруби себе, мы придем не по твою душу. К мамаше твоей заявимся.
Один из них с размаху ударил его ногой по голове, попав по носу. Он почувствовал кровь на лице, тени исчезли, раздался и смолк издевательский смех.
Он лежал неподвижно, упершись затылком в холодную кирпичную стену, глядя на перепачканные колени, порванное и изгаженное пальто, потрепанные ботинки, вымазанные собачьим дерьмом. Кровь из разбитого носа сочилась сквозь пальцы и капала на грудь мерно и ритмично, будто старые часы, отсчитывающие неумолимое время.
Борис разрыдался.
Том сказал, что ему какое-то время нужно побыть одному, и Доминик нехотя согласилась увидеться с ним попозже в гостинице. Нет, не то чтобы ему не хотелось быть рядом именно с ней, просто он довольно часто ощущал необходимость побыть в одиночестве, чтобы «подзарядить батарейки» и просто подумать. Однако он чувствовал, что она, напротив, расположена к общению с людьми, в данном случае с ним, чтобы прийти в себя от треволнений последних нескольких дней.
Миновав ворота Екатерининского дворца, он поймал себя на том, что потирает пальцами колечко из слоновой кости — брелок для ключей, подаренный ему отцом, который он всегда носил в кармане. Обычно это действие не бывало связано с какой-то конкретной мыслью, но на сей раз он воспринял его как подтверждение того, что недавний разговор занозой застрял в его памяти.
Он знал, что она хочет ему помочь, однако, если уж честно, упоминание об отце в разговоре с ней заставляло его чувствовать себя неловко. Хотя бы потому, что ему трудно было говорить об отце с кем бы то ни было. Неловко еще и потому, что, как ни тяжко ему было это признать, он, пожалуй, немного ревновал к ней отца.
Ведь в последние пять-шесть лет она чаще виделась с его отцом, чем он сам; они перешучивались, обедали, спорили друг с другом, когда работали вместе. У нее сложились с отцом такие отношения, о которых Том мог только мечтать. Он размышлял, догадывается ли она о его чувствах, и задавался вопросом, не в этом ли разгадка подаренного ему поцелуя.
