Разумеется, пребывание здесь вызвало бурный прилив этих чувств. Именно сюда, и прежде всего сюда, отец Тома обещал когда-нибудь привезти его. Когда он заговаривал об этом дворце — обычно укладывая Тома спать, — в его глазах вспыхивал мечтательный огонек; он с упоением описывал его сказочное убранство, его блистательную историю, его таинственную судьбу. Том внимательно слушал, положив подбородок на коленки, сжавшись в комок и затаив дыхание, стараясь не пропустить ни слова.
Когда перед его глазами возникло величественное здание дворца, Том остановился, пытаясь вобрать в себя все его великолепие. Дворец был ослепительно красив, с арочными окнами в три ряда, обрамленными искусным лепным орнаментом и повторявшимися с монументальной симметрией колоннами и скульптурами. Его бирюзово-бело-золотой фасад простирался из конца в конец больше чем на тысячу футов.
Он поднялся по широким ступеням и через парадный вход прошел в вестибюль. Он знал дорогу, запомнил ее с детства по чертежу из книги, подаренной ему отцом, и повернул налево, не раздумывая, автоматически, едва скользнув взглядом по величественной парадной лестнице из белого мрамора.
По мере приближения к цели его дыхание учащалось. Он стремительно миновал Белую, Малиновую и Зеленую столовые, удостоив их лишь беглым взглядом, хотя в иных обстоятельствах задержался бы в восхищении, впитывая их безудержную роскошь. Даже Картинный зал с его ста тридцатью полотнами не задержал его внимания дольше, чем понадобилось, чтобы пересечь полированный паркетный пол. Тома влекла, притягивала к себе, словно волшебной силой, дальняя дверь, откуда струился мягкий, манящий свет.
В комнате не было никого, кроме одного посетителя, разглядывавшего панно на дальней стене, и сурового вида смотрительницы, восседавшей на бархатном, с резной позолотой, стуле у самого входа. Том остановился на пороге, закрыл глаза и позволил теплу Янтарной комнаты окутать себя.
Разумеется, это не была Янтарная комната в своем первозданном виде, а современная, воссозданная к трехсотлетию города. И хотя она не могла похвастать имперской родословной своей знаменитой предшественницы, впечатление было не менее грандиозным, чем то, которое, как представлял себе Том, производил на зрителя оригинал. Ее искрящиеся стены светились всеми оттенками желтого — от дымчато-темного, как у топаза, до светло-лимонного — и были инкрустированы статуэтками, цветочными гирляндами, тюльпанами, розами, раковинами, монограммами, декоративными резными каменьями и императорским гербом Романовых.
И все же, несмотря на все великолепие, Том был по-своему счастлив, что отец не увидел этой комнаты. Он не мог отделаться от ощущения, что после предвкушения длиной в целую жизнь это знакомство для его отца могло оказаться не обретением счастья, а, скорее, глубочайшим разочарованием.
Ибо Том, возможно, острее, чем кто-либо другой, понимал, что человеку свойственно более всего желать именно того, чего он обрести не может. Сгинув в мировом пожарище и оставив о себе лишь воспоминания да несколько выцветших фотографий, Янтарная комната исчезла, а на ее месте родился миф. Миф, который почти мгновенно вырвался за рамки обыденного сознания и исследовательской мысли на безграничный простор воображения, где его грандиозность и великолепие не могли быть оспорены или подвергнуты малейшему сомнению. Вот почему эта копия, хотя, надо полагать, и безукоризненно точная, не могла идти ни в какое сравнение со сказочным, поистине божественным образом, который сложился в умах миллионов людей.
— Двадцать четыре года работы, — восхищенно произнес единственный посетитель, подходя к Тому. Том не признал его, полагая, что тот принял его за такого же, как он, туриста. — Двадцать четыре года на воссоздание. А светится-то как, будто золото, удивительно, верно? Поверхность отражает свет, и в то же время такая глубина, что кажется, можно запустить туда руку по самый локоть.
Том повернулся к нему, чтобы как следует рассмотреть. Сбоку он мог едва различить его профиль — меховая шапка была надвинута на уши, воротник поднят. Но в голосе этого человека было что-то знакомое, какие-то нотки, которые заплясали в закоулках памяти Тома, хотя имя их обладателя определить не получалось.
— Здравствуй, Томас.
Человек медленно повернул к нему лицо и впился в него стальными немигающими глазами. Глаза, что когда-то были такими бесконечно знакомыми и в то же время абсолютно чужими. Глаза, что пробуждали чувство ненависти и ужаса. И еще одиночества.
Глаза Гарри Ренуика.
— Гарри? — недоверчиво проговорил Том, и только тут сработал воображаемый определитель номера. — Это ты?
— Дорогой мой!
Ренуик, не уловив в интонации Тома враждебности, вытянул руки вперед, ладонями вверх, в знак приветствия. Но удивление и шок Тома мгновенно улетучились, уступив место холодной, пронзительной ярости, а последовавшая фраза не оставила ни малейших сомнений в его истинных чувствах.
— Ах ты, мерзавец! — Том сделал шаг в его сторону, правая кисть инстинктивно сжалась в кулак. Ренуик отпрянул назад, в его глазах мелькнул страх.
