Христенко заранее заготовил липовый пропуск за подписью директора музея Павла Мышкина и отправился в хранилище в сопровождении вооруженного наряда; охранники с радостью согласились подождать его за дверью, а услышав команду «вольно», немедленно закурили с характерным для русских наплевательским отношением к запретам на курение, в данном случае в хранилище одного из величайших в мире собраний бесценных произведений искусства. Христенко решил не делать им замечания, поскольку, лишившись элементарного удовольствия, они могли бы от скуки последовать за ним внутрь.
Дверь отворилась с чмокающим звуком пробки, извлекаемой из винной бутылки; за ней открылся еще один узкий и с низким потолком коридор. Христенко тут же почувствовал перепад температуры. Рекомендуемые для обеспечения оптимальных условий хранения пятидесятипроцентная относительная влажность и семьдесят градусов выше нуля по Фаренгейту поддерживались в этом помещении автоматически, хотя люди здесь бывали крайне редко.
Стараясь ничем не выдать своего присутствия здесь (изменение температуры могло отразиться на показаниях точных приборов), он потянул и плотно закрыл за собой тяжелую дверь, при этом металл глухо лязгнул о металл, и гулкое эхо отразилось от стен и покатилось по коридору, будто громадный могильный камень тяжело плюхнулся на разверстую могилу.
Из коридора вели шесть дверей, и каждая, знал Христенко, открывалась в просторное помещение, где многоярусные металлические стеллажи стонали под тяжестью тысяч предметов — единиц хранения, которыми они были тесно уставлены, а большие живописные полотна были к ним прислонены. К некоторым из них никто не притрагивался с того дня, как их доставили сюда, небрежно занесли в реестр, а затем благополучно забыли.
Согласно приблизительному чертежику, который он прихватил с собой, это было хранилище номер три так называемого Трофейного блока, в котором находились картины и гравюры, вывезенные из Берлина в конце войны. Остальные хранилища также были организованы тематически: в одном находились скульптуры, в другом — редкие книги и манускрипты, в третьем — антикварная мебель и так далее. Регистрация и учет в лучшем случае были неполными, а в худшем — крайне ненадежными и недостоверными.
Христенко повернул выключатель, и в хранилище № 3 будто нехотя загорелся слабый, мерцающий свет, обнаживший покрытый пылью пол и низкий потолок. К дальней стене был пришпилен флаг советских времен, и его поблекшие красное поле и желтая звездочка были единственным разнообразием в окружении монотонно-серых бетонных стен, которые, как на мгновение почудилось Христенко, надвигаются на него и вот-вот проглотят его с потрохами.
Картины стояли рядами единиц по двадцать — двадцать пять, по тридцать рядов у каждой боковой стены и напоминали зубья гигантской гребенки. Середину комнаты занимал ряд низких металлических стеллажей-шкафов, с примерно десятью узкими выдвижными ящиками в каждом, где — это тоже было известно Христенко — хранились тысячи рисунков, полотен и гравюр без багета, рам или паспарту. Десятки картин были в беспорядке разбросаны по поверхности стеллажей, вероятно, предыдущими визитерами, которые вытаскивали их из штабелей у стен и не утруждали себя тем, чтобы вернуть на место.
Он глубоко вздохнул, взволнованный не столько предвкушением того, что вскоре, возможно, обнаружит исчезнувшую картину Биляка, сколько представившейся ему уникальной возможностью увидеть бесценные сокровища собственными глазами, и не только увидеть, но даже потрогать. Разумеется, он, как и все прочие сотрудники его ранга, имел доступ в это хранилище и прежде, однако лишь в сопровождении охраны и при условии ни до чего не дотрагиваться, будто он был не взрослый человек, а непослушный младенец. Но теперь наконец-то он был в этом «волшебном магазине» один.
Он натянул белые полотняные перчатки, чтобы уберечь картины от жиров и кислот, выделяемых кожей; к тому же благодаря перчаткам он мог не беспокоиться о том, что оставит отпечатки пальцев. На продемонстрированной ему фотографии картина, которую ему предстояло найти, была в раме, поэтому он начал поиски с прислоненных к стене полотен в рамах и на подрамниках, переходя от одного штабеля к другому.
Это была нелегкая работа — разреженный воздух и необходимость все время поддерживать в равновесии тяжеленный штабель вогнали Христенко в пот. Но он тут же забыл обо всем на свете, когда, перебрав три десятка полотен, наткнулся на большую, сильно поврежденную картину.
