Она находилась в таком ужасающем состоянии, что непрофессионал вряд ли обратил бы на нее внимание: холст потрескался, вдоль и поперек его пересекали белые полосы, образовавшиеся на сгибах. Но Христенко мгновенно узнал кисть гения — Рубенс. И не просто Рубенс, а его «Тарквиний и Лукреция» — шедевр, написанный между 1609 и 1612 годами и считающийся многими одной из его лучших ранних работ. Христенко знал и историю этого шедевра: когда-то картина принадлежала Фридриху Великому и висела в его дворце Сан-Суси близ Потсдама с 1765 года, оставаясь там вплоть до 1942 года, когда нацисты перевезли ее в замок Райнсберг, а оттуда она бесследно исчезла.
Табличка на обратной стороне поведала ему тайну минувших десятилетий. Картина была конфискована Йозефом Геббельсом, который повесил ее в опочивальне одной из своих наложниц в летней резиденции, чему в некоторой степени соответствовал мифологический сюжет — похищение Лукреции, добропорядочной римской матроны. Когда советская 62-я армия захватила поместье в Богензее, некий русский офицер обнаружил картину и, сложив ее в несколько раз, тайно вывез в Россию, спрятав под гимнастеркой. Впоследствии, когда он сдал картину государству, власти поместили ее сюда вместе с сотнями других полотен. Увидев это бесценное полотно, Христенко не мог удержаться от улыбки, как будто он, и только он один, сумел решить головоломную задачу из учебника по высшей математике.
Он неохотно вернул Рубенса на место и продолжил поиски, но не прошло и минуты, как его сердце снова учащенно забилось: он наткнулся на Рафаэля. Ярлык гласил, что «Портрет молодого человека» прежде принадлежал Чарторыйскому музею в Кракове. Но это было еще не все: спустя минут десять он обнаружил полотно Ван Гога «Цветы в глиняной вазе». На ярлыке ничего не говорилось о том, как картина попала в Россию, а лишь упоминалось, что нацисты конфисковали ее из замка на реке Дордонь, во Франции, в 1944 году.
Христенко был потрясен, но внезапно он перестал улыбаться и сердито нахмурился. Разве это правильно, разве справедливо, что эти шедевры не услаждают взоры людей, а преданы забвению и брошены на растерзание прожорливому зверю по имени Время?
То, что эти шедевры были небрежно свалены в кучу в этом убогом подвале, казалось не просто чудовищной несправедливостью, а беззастенчивым и наглым вызовом человеческому гению.
Учитывая его смятенное расположение духа, неудивительно, что после часа с лишним поисков он едва не просмотрел полотно Биляка. Борис переложил еще три или четыре картины, когда в его подсознании что-то щелкнуло, и он вернулся назад, к уже отодвинутому им полотну.
Это был небольшой — примерно тридцать на тридцать сантиметров — поясной портрет девочки с печальным взглядом, в строгой одежде, у раскрытого окна. На ней было темно-зеленое платье; комната вокруг выглядела серой и мрачной, зато расстилавшиеся за окном поля были расцвечены яркими летними красками. Хотя в целом картина была написана более или менее профессионально, руки — всегда очень трудно дающаяся живописцу деталь — выглядели довольно неуклюже, и это свидетельствовало о том, что художник обладал кое-какими способностями, но о большом таланте здесь не было и речи.
Здесь не было ни вдохновенного вангоговского буйства красок, ни неподражаемого рафаэлевского владения перспективой, а по сравнению с гениальным живописным мастерством Рубенса кисть этого художника была неповоротливой и тяжеловесной. При этом Христенко, разумеется, понимал, что сравнивать рядового живописца с этими выдающимися, поистине великими мастерами просто нелепо.
Тогда почему же Виктор и этот англичанин так жаждут расстаться с пятьюдесятью тысячами долларов в обмен на это убогое творение? Странно, очень странно. Нет-нет, он ничего не имеет против. Рубенс или Рафаэль, внезапно появившись на рынке, могут вызвать скандал. Директор Эрмитажа Мышкин и кое-кто из экспертов, лучше других понимающие, что именно находится в этих хранилищах, могут опознать похищенные полотна. Начнут копать, задавать вопросы. Поднимут документы, станут сверять списки.
А этой картины никто не хватится, ее исчезновения никто не заметит.
Он вытащил картину из штабеля, а остальные прислонил обратно к стене. Затем, бережно прижав ее к груди, выключил свет, вышел из комнаты, прошел по коридору и кивнул дожидавшимся его охранникам.
— Ну что, нашли, чего надо, Борис Иваныч? — добродушно спросил один из них, давя окурок подкованным каблуком черного сапога.
— Ага, — коротко ответил Христенко, — можете запирать. Спасибо.
Он поднялся по лестнице на нулевой этаж, а затем — на второй, в отдел реставрации. В главном цехе реставрационной мастерской в этот час, по обыкновению, было темно и пусто, и он знал об этом. Тут и там были расставлены и разложены натянутые на подрамники и находящиеся на том или ином этапе реставрации полотна, накрытые на ночь белым полотном. Особо ценные экземпляры, однако, полагалось помещать в специальное хранилище-сейф в дальнем углу комнаты.
