— Основной запас продовольствия идет отдельным составом, Леонид Иванович. С нами только недельный НЗ, чтобы не перегружать платформы с оборудованием. По плану мы должны были соединиться с продовольственным составом в Арзамасе еще вчера вечером.
— А что с тем составом?
— Последняя телеграмма из Мурома. Они застряли из-за метели где-то под Навашино. Пути замело, расчищают…
Я сверился с картой. Продовольственный состав отстал почти на сутки. Теперь понятно, почему возникли сложности. Мы везли с собой только минимальный запас, рассчитывая на встречу с основным транспортом. Погода спутала все планы.
— Сколько еще продержимся на том, что есть?
Повар почесал затылок:
— День-полтора, если урезать пайки. С хлебом хуже всего. Его много не возьмешь, черствеет. А люди после такой работы на одной тушенке долго не протянут.
Ситуация становилась серьезной. Задержка продовольственного состава могла сорвать все сроки экспедиции.
После разговора с поваром и ответственным за снабжение я отправил срочные телеграммы в Муром и Арзамас, пытаясь выяснить точное местонахождение продовольственного состава. Буря немного стихла, но мороз держался крепкий, около двадцати градусов ниже нуля.
Я как раз просматривал ответные телеграммы в купе, когда снаружи раздался оглушительный хлопок, за которым последовал протяжный свист. Вагон наполнился белесым паром.
— Авария! Котел прорвало! — донесся крик из соседнего вагона-лаборатории.
Выскочив в коридор, я увидел, как из лаборатории валит густой пар. Островский метался между столами, пытаясь спасти приборы:
— Быстрее! Помогите вынести ареометры! И термометры Бекмана!
Рихтер уже был там:
— Заплатка все-таки не выдержала! Давление слишком высокое!
Вагон-лабораторию заполнял горячий пар, оседая каплями на ценном оборудовании. Кудряшов и двое лаборантов спешно упаковывали хрупкие измерительные приборы.
— Осторожнее с хроматографом! — командовал Островский. — Он один такой на всю экспедицию!
Состав пришлось остановить. На платформе с котлом разворачивалась драматическая картина. Из пробоины хлестал пар, металл угрожающе гудел.
— Всем в стороны! — крикнул Рихтер. — Может разорвать в любой момент!
Старый инженер, несмотря на опасность, уже осматривал поврежденный узел:
— Металл устал от перепадов температуры. Заплатка держалась на честном слове…
— Что делать будем? — спросил я. — Без отопления все оборудование замерзнет.
Островский неожиданно оторвался от спасения приборов:
— Александр Карлович! А если использовать тот состав, который я разработал для герметизации буровых труб?
Рихтер задумался:
— Состав на основе эпоксидной смолы? При таком морозе он может не схватиться.
— У меня есть экспериментальный катализатор! — Островский уже рылся в своих запасах. — С ним смола застывает даже при минус тридцати!
Началась лихорадочная работа. Пока механики снижали давление в котле, Островский готовил свою смесь. Рихтер руководил ремонтом, его указания были точны и лаконичны:
— Тщательнее зачищайте металл! Наносите состав ровным слоем! И держите температуру вокруг места ремонта!
Для поддержания нужной температуры пришлось соорудить временное укрытие с паяльными лампами. Работали в две смены. Пока одни грелись в теплушке, другие колдовали над котлом.
Через три часа мы закончили ремонт. Рихтер лично проверял каждый сантиметр нового соединения:
— Давайте пробное давление. Медленно, четверть от рабочего…
Все затаили дыхание. Котел начал гудеть, набирая давление. Новая заплатка, отливающая зеленоватым цветом, держалась.
— Похоже, сработало, — выдохнул Островский. — Теперь нужно выждать час, пока состав наберет полную прочность.
Этот час показался вечностью. Наконец Рихтер дал добро на возобновление движения. Котел работал нормально, но я видел, как напряженно вглядывается старый инженер в показания манометров.
После успешного ремонта котла экспедиция продолжила путь. День клонился к вечеру. Я сидел в купе, просматривая последние телеграммы о продовольственном составе, когда в дверь постучал Рихтер:
— Леонид Иванович, котел работает стабильно. Состав Островского держится отлично.
— Сколько до Арзамаса?
— Часа три пути, если погода не ухудшится.
Но удача снова отвернулась от нас. Ветер, ненадолго стихший, задул с новой силой. Видимость упала почти до нуля. Снежная круговерть залепила окна вагонов.
Внезапно паровоз дал серию тревожных гудков. Состав начал заметно ускоряться. Я выглянул в окно. Мы шли под уклон, впереди начинался крутой спуск к Арзамасу.
В купе влетел встревоженный помощник машиниста:
— Беда! Тормозные колодки обледенели! Состав не держит!
Рихтер мгновенно оценил ситуацию:
— При такой скорости на повороте может снести… Особенно платформы с оборудованием!
Скорость продолжала расти. Вагоны раскачивало все сильнее. С платформ доносился тревожный скрип металла. Крепления буровых станков испытывали чудовищные нагрузки.
Машинист, пожилой железнодорожник с тридцатилетним стажем, делал все возможное. Он умело маневрировал, пытаясь сбросить скорость на прямых участках.
— Песок! Сыпьте больше песка! — кричал он помощнику.
