Качка стихла, но не прекратилась. За бортом по-прежнему бесновалось море, мечтая раскусить корпус яхты точно ореховую скорлупку. Затаившись в лохматых растрепанных тучах, звонко бил в литавры гром. А надо мной и растерянной Линой склонился капитан. Иголки на его круглой голове встали дыбом, в зрачках крупных круглых глаз можно было утопиться…
– Мы выловили человека, господин Апофис, – сообщил он. – Нужен врач.
– Насколько я знаю, вы неплохо справляетесь с утопленниками, – поворчал я для вида, тяжело поднимаясь с дивана.
Рассказ всколыхнул старые переживания. Больше века назад я мысленно запаковал тревожные мысли в несгораемый сейф памяти и запрятал тот подальше, решил жить в свое удовольствие. Теперь извлекать полуистлевшие и пересыпанные нафталином разочарований эмоции и воспоминания было неприятно. Хотелось засунуть голову в ведро с ледяной водой, протрезветь от прошлых глупостей и ошибок.
– Где ваш утопленник?
Я выскочил под дождь вслед за капитаном. В полумиле от нас зарывался носом в волны пылающий корабль. Огонь пожрал мачты, рвался сквозь обшивку. Похоже, единственного, чудом выжившего в огненном аду, подняли на борт моряки.
Парень ничего не соображал и по привычке пытался уцепиться за что-то существенное – за спасшего его моряка, за подошедшего капитана, словно опасаясь: потеряет опору и пойдет ко дну, в глубину беснующихся вод. На левом запястье болтались обрывки веревки. Как интересно.
– Почти доплыл к нам в лодке, кричал, факелом махал, – сообщил капитан. Жалости к парню он не испытывал. Саткехи вообще мало кого жалеют, кроме соплеменников. – Пока слишком резво не махнул, – добавил он с усмешкой.
Недоутопленник кашлял, хрипел, дрожал. Пришлось мне вспомнить вторую грань своего таланта – возвращать жизнь, лечить. Хлещущий в лицо дождь мешал сосредоточиться, припомнить нужные слова и жесты.
Я возвратился в каюту к Ангелине через час, когда наш улов прокашлялся, выблевал выпитую морскую воду и обессиленно уснул. Я отдал бедолаге свою каюту – маленькую, узенькую. Но ничего, мне за благотворительность бонус полагается. Названная женушка задремала, где сидела, пристегнутая ремнем безопасности. Я укутал девчонку найденным здесь же пледом и повалился на свободную часть дивана – спать.
Разбудил нас гитарный перебор – печальный и протяжный, как и песня, которую кто-то собирался петь на палубе. Лина заслушалась, даже не стала возмущаться тем, что я устроил голову у нее на коленях.
Когда мы, растрепанные и помятые, выбрались на свежий воздух, недавний утопленник как раз сыграл вступление и запел приятным бархатистым голосом старинную песню моряков-саткехов:
По левому борту проплывали гористые острова, поросшие густым кустарником и редкими хвойными деревьями. Возвращались с утреннего лова длинные юркие лодочки. Вдали звонко перекрикивались, обмениваясь новостями, рыбаки.
Музыкант разглядел Ангелину, расцвел в улыбке. Та улыбнулась в ответ, с интересом изучая его плотную фигуру, круглое приятное лицо с курносым носом, стоящие ежиком каштановые волосы.
– Правда, он на сказочного мишку похож, – шепнула мне «женушка». – У меня подруга такой тип мужчин предпочитала – всех «Мишками» звала. Они, мол, теплые и надежные.
Распевающий песенки детинушка ни на теплого, ни на надежного не тянул. Но у женщин собственные представления о прекрасном.
Проворные пальцы парня нежно перебирали девять струн рото – местной разновидности гитары. По ее черному лакированному корпусу струились охранные знаки и древняя вязь морского народа, отводящая зло. Опасно на такой магической штуке песенки наигрывать, приворожит намертво. Хватит того, что девица на меня заглядывается, вытирать ее слезы по чудом не утонувшему вчера певуну я не собирался.
– Ты не досказал вчерашнюю историю, – требовательно взяла меня за локоть Ангелина, будто прочтя мои мысли. – Ты сдал экзамен на мага? Завоевал Радессу? И что стало с куколкой?
Я прижал палец к губам и кивком указал на менестреля и собравшихся вокруг него матросов. Не стоит разочаровывать команду. Пусть парень допоет, тем более что эту песню я люблю.
