Ой, а она что, не умеет что ли? Вот ведь, а я! Как же... Ну...
— Прости, Гроза. Дай ее мне!
Услышав мой голос, Желанна опять плачет. Медведица быстро возвращает мне ребенка, сделав шаг назад, в котельке опять все шкварчит, но на сей раз Гроза вперед меня хватает ложку. И, засучив рукава, идет усмирять огонь.
Я качаю Желанну на руках, но та все равно поскуливает. У малышки режутся зубки, чую я. Щекой уловив жар от ее лобика. Приходит Озара, та дает ей грудь, отойдя чуть дальше. Но стоит только оторвать маленькую от соска, как она опять начинает капризничать.
Детский плач утихает лишь когда к нам выходит Мирон, помыв руки от грязи у дерева, он берет малышку на руки и начинает с ней говорить. Обещает весь мир наказать, обещает никому не отдавать. И та ему доверчиво верит, будто понимает, засыпая, прислонившись нежной щечкой к отцовской груди.
Озара подходит к ним, шепчет ему что-то на ушко, Мирон довольно улыбается. И глядя на них, мне и самой хочется улыбнуться.
Вскоре из-за тропинки у кустов крыжовника как ошпаренная вылетает к нам и Агнеша. Раскрасневшаяся, тяжело дыша, с ярко-малиновыми устами. Она быстро меня обнимает и тут же ныряет среди работающих молодок у костра. Следом за ней, сурово чеканя шаг, у крылечка появляется и Тихомир. Он необычно недовольный. Но скрывает что-то.
Завидев меня, даже улыбается. Обнимает аккуратно, расспрашивает. Благодарит, что я вернула ему брата. Вроде со мной молву ведет, а взгляд его поверх моего плеча скользит. Поворачиваюсь уловить, кого он там заарканил глазами.
А, это Агнеша.
Узрев к себе такое внимание, медведица дергается и, ухватив ведро, уходит.
— Я за водой к ручью сбегаю!
И прям сбегает! Тихомир тут же дергается вслед за ней.
— Я помогу!
Но и тут всевидящее око Добрыни бдило. Крепкая рука бера как из ниоткуда ухватила моего деверя за плечо.
— То-то же, а то нам лишние руки не помешают! — И, ухватив за плечи, начал того толкать в сторону избы: — Мужики, принимай пополнения!
Тихомир ничего и сказать не успел. А мы с девками, переглянувшись, лишь захихикали.
Но да, беры были удивительным народом. Держались друг за дружкой крепко. Умели радоваться, веселиться, помогать и поддерживать. Без гордыни и высокомерия.
Не все, конечно, вспомнилась мне Власта. Но все же...
Сегодня вечером в нашей избе собрались так много побратимов Третьяка, что не было места, куда их всех рассадить. Вскоре беры по-быстрому сколотили пару лавок и грубый стол. А мы накрыли его. К общему пиршеству присоеденилась и Ганна, и Умила с мужем. И Гром. Да, вождь лично плотничал нам полки под чутким надзором Мирона и Тихомира, что доставали его советами.
Ну, пока в них не полетел молоток.
Глядя на этот огромный стол, искренний смех. На гору подарков, что каждый притащил, слыша задорный смех любимого, я не могла нарадоваться.
Я приняла правильное решение, возвращаясь сюда. Дядя Буран был прав.
Отныне здесь мое место и мои корни.
— Ой, Добрый, дай и мне кусочек рыбки, а то эти толстобокие всё сожрут!
Рядом фыркнула с улыбкой Агнеша, не успела она закончить молву, как Тихомир сам потянулся через стол и, оторвав кусок пожирнее, протянул ей.
Девка заробела. Но тот, невозмутимо очистив филе от костей, поставил ей на дощечку.
— Вот, держи.
Кивнул ей, и моих ноздрей мельком коснулся аромат вяленой рыбы. Очи резко распахнулись, и кусок мяса, что я ранее в себя запихнула, поднялся по пищеводу обратно, грозясь выйти наружу.
Испуганно накрыв рот ладошью, я вскочила с лавки и побежала подальше от всех к кустам.
— Наталка? Наталка, милая моя, ну что ты?
Боги, ну он и тут здесь! Даже отблеваться в одиночестве не даст. Стыдоба-то какая...
— Болит что? Ну?
Рука Третьяка с плошкой воды потянулась ко мне, нежно омывая лицо. Потом дал ополоснуть рот.
— Наталка, больна ли ты, милая?
Тревога заполонила любимые голубые очи.
Я неопределенно пожала плечиками, откидываясь макушкой на крепкое плечо.
— Да нет... Просто эта рыба. Брррр... Ой, что-то меня опять тошнит!
— Поберегись!!!
Звучный мужской крик обрушился на заднем дворе трактира словно раскат грома. Мужики разгружали телеги с бочками из-под медовухи и заморского вина. На постоялом дворе было привычно шумно и людно.
В этом году месяц первоцвета* задался теплым и солнечным с первых дней, вот народ и пустился в долгие дороги, навещая родных да ярмарки.
Под веселый говор баб да мужиков и топот рабочих, что трудились тут, у трактира, едва ли можно было заметить чумазую фигурку, что притаилась за телегой.
Зажав в маленьких ладошках новорожденного котенка, которого чудом не задрали до смерти собаки, крохотные пальчики нащупали крохотное сердечко под шерсткой.
Прикрыв очи, девочка ощутила привычные ниточки, что тянулись паутинкой через худое тельце пушистика. Многие из них сейчас были порваны. Но она пальчиками поймала краешек, что вел от сердечка, и попыталась слегка зажать. Так котенку не будет больно, она уже это делала с его мамой, кошкой, что всегда кружилась то у конюшни, то у кухни.
Но почему-то сейчас не получалось, и котенок жалобно скулил в ее грязных руках.
— Ну и где эта блохастая паршивка, Юка?!
