Под веселую ругань побратимов мужа, я так и продолжаю лежать спиной на кровать, глупо улыбаясь, глядя в потолок.
Как-то легко на душе. Будто я наконец-то вернулась домой. Там, где мое место.
Долго отлеживаться не могу. Не красиво ведь, гости пришли, а я не поприветствовала их. Выхожу к берам, краснея и робея, тараторя извинения и оправдания. Мол, только заехали, еще не убранно, не обустроено.
Но кто меня слушает?
Выгнав, как котенка за шкирку, во двор, беры собрали для меня костер и повесили над ним огромный котелок. Всучив свежую тушку лесного кабана, велели готовить им обед. А сами, засучив рукава, ушли в дом.
Мастерить, чинить, разбивать и снова чинить!
Так или иначе, пока я все резала и перемешивала, то и дело прислушивалась к громкому утробному смеху. Звуку молотка, пилы, шуточкам и грязным руганьям беров.
Чуть позже к всеобщему празднику жизни подтянулся и Мирон с женой. Оставив Озару со спящей Желанной со мной во дворе, он тоже пошел к медведям.
— Рада, что вы вернулись.
Отдав мне покачать на руки заметно потяжелевшую Желанну, Озара принялась шинковать капустку.
Киваю ей в ответ, поглядываю на сопевшую малышку. Какая красавица: щечки округлились, ручки пухленькие. Довольно безубо улыбается. Видишь, как оно бывает, милая: твои кровные родители обрекли на смерть, а пришли чужаки. Те, которых кличут дикими, и взяли к себе.
Быть может, ты никогда и не узнаешь, на что тебя обрек человеческий род и от чего спас медвежий. И оно к лучшему.
— Как ты сама, Озара?
После того как я заверила медведицу, что в порядке и вандос меня покусать не успел, спросила у нее я.
— Лучше всех, милая. — Улыбается она мне искренне, глянув на спящую Желанну, а потом, мимолетно словив силуэт Мирона у окна, что-то забивая в стену, смущенно отводит глаза, аки девственница.
— Озааар... — тяну я выжидающе, спрятав улыбку. — Он же тебя не обижает?
Медведица возмущенно фыркает, впрочем, на дне красивых глаз тают искорки.
— Ох, Наталка! Так «обижает», что я чуть со стыда не померла на второй день, да голос не сорвала! Это же надо быть таким пота...
— Каким, душа моя?
Мужское дыхание обжигало девичье ушко, а крепкие руки легли на талию. Озара вмиг запнулась, бестолково хлопая ресницами.
Нет, я честно показывала ей жестами, что Мирон наступает за спиной. Но она так возмущенно размахивалась черпаком, что и...
— Мммм... — прикусывает она нижнюю губу, теряясь. — Просвещенным?
— Ммм... — трется он носом о ее щеку. — И в чем же?
— В делах блудливых! — Бесцеремонно фыркает Добрыня, подойдя к нам и ухватив Мирона за шиворот, тащит в дом, ворча себе под нос. — Хватит тут у меня под носом с девками ворковать! Мало того, что вперед меня женились, паршивцы, так еще и прямо среди бела дня! Прямо на моих глазах! И не стыдно тебе, Мирош?
— Не-а! — Нагло заявляет тот, подмигивая своей жене, прежде чем ему опять всучили молоток в руки и отправили в дом.
Мы с Озарой переглядываемся и прыскаем от смеха.
Когда у тропинки замечаю высокую женскую фигуру, я на миг теряюсь. Не узнаю ее. Будто и не видала ранее в племени. Волосы длинные цвета вороньего крыла. Брови будто углем обведены. Уста тонкие, цвета спелой вишни. Платье темно-синее, с обережными серыми узорами у подола. Чело пересекает красная широкая лента с двумя кольцами по бокам, вниз стекающими к вискам.
— Кто это?
Спрашиваю у Озары, и та оборачивается на мой голос.
— Ох... Госпожа это. Жена Грома.
Та самая, за которой был послан мой Третьяк, выходит. Дочь вождя клана черных беров. Но что ей тут искать?
Девка останавливается напротив меня, и я в дань уважения к госпоже встаю с лавки с Желанной на руках.
— Доброго неба над твоей головой, хозяйка! Примешь гостей?
— И вам доброго, госпожа. — Киваю ей. — Чего не принять, раз с добрым намерением. Только у нас тут... вот...
Киваю на скинутые доски у дома и стук молотков изнутри.
Она улыбается краем губ. Неискренне, но и не высокомерно, аль зло.
— Не надо меня величать госпожой, — мотает головой и тянет ко мне руку. — Мы с тобой, Наталка, считай, уже почти что сестры. За братьев обе замужем. Грозой меня нарекли. Так и зови.
Робею на мгновение. Это она мне дружбу предлагает. Тем не менее жму аккуратно ладонь. Как и принято у беров, от кисти вверх.
Другой рукой придерживая хныкающую Желанну.
— Я Наталка, но... ты и сама, видно, что знаешь.
Неловко пожимаю плечами. Но Озара мне мельком ободряюще улыбается, и я расправляю плечи.
Гроза кивает.
— Да, я тебя сразу узнала. От Дубого Леса до долины бурых беров только о тебе и слышала от Третьяка.
Слегка краснею от ее слов. Но Желанна опять начинает хныкать и плакать. Озара отошла в погреб за сушенными травами, а в котельке как раз начало все шипеть и скворчать.
— Подержи-ка.
Не думая, быстрее инстинктивно я вручаю обескураженной Грозе малышку в руки и бегу к костру. Помешиваю все деревянной ложкой, кочергой отвожу в сторону пару крупных тлеющих угля, уменьшая жар огня. Пущай томится, а не горит.
Поворачиваюсь. А Гроза будто деревянными руками держит ребенка, обескураженно глядя друг дружке в очи. Младенец и медведица, кажись, и не дышат.
