Не знаю, зачем спросил. Наверное, потому как дурной. Гром — старшой наш, часто так говорил. Но не мешкая и не раздумывая, Наталка отвечает.
— Родные сгинули.
Груснеет она пуще прежнего. Видно, вспомнила умерших. М-да, Третьяк, и ты хорош! Зачем только ей напомнил?! Дурья башка! Неисторимо свербит у меня в груди от ее горя, так и хочется затискать в своих объятьях, и я бы затискал. Честное слово!
Только вот не только по рукам получу, а еще сильнее от себя ее оттолкну. Странная она у меня, колючая чутка. Ну ничего, милая, я все твои колючки по одной поотщипаю.
И начну прямо сейчас. Не знаю, как получилось. Хотя нет, нагло вру... Натаскан я знатно в делах сердечных. Оттого и ловки были мои движения.
За затылочек ухватил непонимающе хлопающую Наталочку, второй лапой за талию к себе потянул резко. Так что она в мое твердое тело впечатлилась, как в скалу, с тихим вздохом, и своим ртом накрыл ее по-девичьи нежные и мягкие уста.
То ли с испугу, то ли от сладости меня сразу не оттолкнули. Но и не ответили. А я что? А я ничего! Молчание — это ж знак согласия!? Вспомнилась умная мысль. И поплотнее ее к себе прижал, продолжая терзать нежные уста.
Аккуратненько так, но крепко держа. Пришла в себя моя ненаглядная лишь от многозначительного кашля Мирохи на возницах.
— Кхм!
Ну, друг, от тебя я такого не ожидал! Кое-как высвободив свою ладонь, Наталка от души огрела меня по морде. И с ярко горящими глазами ловко отползла к противоположному краю телеги. Расстояние смехотворное, но для глубоко утопшего в женщине мужика практически трагичное.
— Не смей!
Тихо процедила она сквозь зубки, когда я уже собрался снова к ней подползти. Она отчаянно обнимала себя руками, слегка пришибленно переводя взгляд от места, где мы недавно обнимались, и до меня. Так растерянно и по-детски испуганно, что меня аж совесть загрызла.
Да будет тебе, милая! А то мне сейчас покажется, что я первый, кто распечатал печать невиности с твоих сладких уст! Ты же на войне была! Ладно, невинность сохранила! Молодчина ты моя! Но поцелуй, неужто никто не своровал раньше меня?
Да ладно...
Гляжу на нее. Такую растерянную, раскрасневшуюся, как маков цветок, и как будто взгляда не могу отвести. А она пальчиками своими тонюсинькими пышные уста ощупывает, а потом спешно их облизывает.
— Не делай так больше, медведь! Понял?
Дрогнувшим голоском требует. И я бы ей доверительно кивнул, только врать неохота.
— Понял. Но делать буду. Много раз и слаще.
— Третьяк...
Тянет с угрозой. На что я широко ей усмехаюсь, демонстрируя зубы. Подаюсь слегка вперед, заставляя девчонку вжаться прелестным задом и узкой спиной в бортик телеги.
— А почему нет, милая? Я муж тебе, ты мне жена.
— По-нарошку! — тянет обвинительно и сурово на меня смотрит своими крупными глазищами. М-м-м, так бы и съел.
— Наталк, ну тебе же понравилось?
Отпускаю голос до томного шепота, глядя на нее не моргая. Боясь упустить из виду хоть одну ее эмоцию. Она же сейчас такая... Такая нежная... Напуганная... Уязвимая...
И на дне этих огромных глазищ столько всего плещется. Много-много. Только не печаль. И я готов стерпеть еще одну оплеуху, лишь бы выкоронить это совсем неуместное к ее годам чувство.
— Еще чего удумал, медведь! — она гордо поднимает подбородок, совсем по-девичьи подаваясь ребячеству, и фырчит мне глядя глядя: — Только сунься ко мне.
— Понравилось же?
Щурю я глаза, замечая, как она заределась.
— Нет!
И щечки порозовели, будто свеклой сочной по них прошлись!
Хороший знак. Мне-то не знать. Хотя смущение не ведомо медведицам, они бабы страстные да целеустремленные. Невинных возраста Наталки в наших селениях не припоминаю. Если баба свободна, то ей много чего дозволено. Только дитя может привязать ее к отцу своему ребенку. Поэтому они и стараются понести только от выгодной партии. А если получается иначе, то не стесняются выкинуть плод.
По правилам предков это наказуемо. И недопустимо. Валес за подобное карает, да и Леля тоже. Но опять-таки по нашим заветам самка ровня самцу, пока открыто его не признает. Аль не понесет от него. Если он ее не уличил в том, что она от него тяжелая, прав не имеет указывать ей.
А споимать бабу на таком дело не из легких. Только по запаху, но и то когда малышу в ее утробе уже два месяца. На ранних сроках могут чуять лишь целительницы. Таких у нас не водится, и у серых с лисами нема. Только у черных и белых.
Да и Горан с Благояром крепко ухватили за косы своих непослушных и капризных самок в поселении. У первого жена целительница, та мигом выкосила весь беспредел с проклятыми снадобьями. А потом основательно взялась за лечение глупых баб.
Сам черный альфа натянул им поводья, по-отрезав из прав ушлых баб. Теперь, если волк желает взять в жены волчицу, достаточно позволения самого альфы. Никаких сватовств, калымов и проверок будущиих! В крайних случаях, если волчица отпиралась, ее не выдавали замуж, но опять-таки. И рыбку съесть, и сухой остаться не получалось! Желаешь свободной остаться? Так иди в прислуживание в храм Луне. Там вдали от мужской ласки, постоянно при деле. Страстные бабы быстро одумывались.
