Ворчу на нее оттого, что разговора этого я таился еще когда ее спящую уносил. Оттого и уносил, пока она в плену сна была, да бы не противилась. Потому что друг ее военный там был, она бы могла дать слабину и остаться с ним. А я бы не отпустил. И всё тут!
И не только оттого, что нечего молодке возле разбойничьих морд вертеться! Да и потому, что сам на нее слюнки пускаю. А я свое не привык отдавать.
— Скажи, вы с ними дрались? — подается вперед, с страхом глядя на меня. Как же я ненавидел в этот момент свои звериные глаза, что в тьме ночной разглядывали до скрупулезности каждую ее эмоцию. Клыки невольно удлиняются в пасти. А были они только друзьями, м? Что ж он так грозился мне расправой, если ее обижу? Но, с другой стороны, отпустил же.
Я бы не отпустил. Даже замужнюю, если моя баба. То моя, и точка, а от мужа и избавиться можно, раз он сам не хочет ноги делать. А он отпустил.
— Третьяк?
Мое молчание ее тревожило, и это бесило до красных пятен перед глазами. За то, что переживает о нем! О нем! А не обо мне!
— Жив твой чернокнижник! Довольна?
Фыркнул я грозно и, быкуя, как когда-то в молодости, подорвался на ноги и отошел от нее на пару шагов, повернувшись к ней спиной. Так и охота кого-то прибить. Прям сил нет утерпеть!
— Довольна. — Ровно ответила Наталка без упрямства или каприза в голосе. — Спасибо тебе за всё.
И зашуршала тканью по камню, будто сползла она по нему. А потом босиком зашагала обратно к лагерю. Ну что за девчина, а? И сразу моя кровожадность иссякла! Потому как повода не подает, ведет себя так, будто одного моего слова ей хватит. И это воодушевляет голыми руками ей споймать дюжену лис , да принести ей мех для пальтишка.
Только, сдается мне, что Наталка не оценит.
— Ну куда ты поперла! Босая еще...
Подхватываю ее на ручки со спины и, да бы не возмущалась, пару раз подкидываю в воздухе.
— Пусти! — упрямо требует. — Надорвешься еще!
Ага, так ее и послушал. Мать меня люто наказывала в детстве, но я все равно по-своему делал. Упрямый я медведь, но хороший.
Ведь хороший, да, милая?
Довожу ее до лагеря на руках. И тут уже звериного слуха не надо, да бы услышать, как громко урчит у нее в внутрености. Голодная.
Мирон с окрававленными по локоть ручищами двигает ко мне. Видать, кабана разделывал. Только морда у него растерянная, да больно недовольная.
— Ты чего, Мирош?
Не успевает ответить. Звонкий голос жены торгаша, в чей караван я набился попутчиком, озарил весь лагерь.
— Наталка! А ну поди сюда, споможешь мне! Нечего на руках мужа сидеть! Чай не лялька!
Смущенно заворчавшись в моих руках, чернявая добилась того, что я ее отпустил. А потом, кутаясь в моем плаще, убежала к медноволосой бабе.
— Непонятны мне людские традиции, ой непонятны.
Фыркнул Мирон, сдирая пару широких листов лопуха около моих ног и стирая ими грязь да кровь с рук.
— Чегой это?— Ломаю заинтересованно бровь.
— Да жена торгаша. Ушлая баба, командовать любит. Увела у меня кабана из-под носа. Мол, не мужское это дело. Она сама! Ага, как же, погляжу я на нее, как она позвонки сама порубает.
У нас с мясом всегда мужик «воркует». Филе и чистое мяско идет к бабим ручкам, а вот косточки, ребра уже по нашей части. Но люди есть люди.
— В чужой храм со своими правилами...
Недоговариваю. Потому как баба эта начинает и меня немного бесить. Сначала она не пускает Наталку ко мне на лежак. Уложив ее спать среди своей оравы детишек. Потом к утру заставляет мою черноокую рубить крапиву для отвара, оттого у моей молодки все ручки обожглись.
И всё о чем-то ей трындит. Всё трындит, руками размахивая да важно качая головой. Но встревать не успеваю. Вроде и не делает ей ничего худого. Да не по нраву мне.
Солнце еще не зашло в зените, когда мы собираемся в путь-дорогу. И опять-таки ушлая баба собирается привязать Наталку к своему подолу. Только вот фигушки ей. Потому как моя печалька исчезла.
— Наталка! Куда же ты запропостилась, девка?! Озар, останови караван, девка пропала!
Но торгаш он и на то торгаш. Потому как знает: время — золото. Поэтому отмахивается от жены, как от назойливой мухи.
— Будет тебе, Ведана, лучше за детьми присмотри! У нее муж имеется! Вот он пускай и ищет!
— Но...
— Всё, я сказал! Маран, запрягай лошадей!
А я чуток аж перепугался. Потому как и сам не мог разглядеть среди покатых телег свою чернокосую занозу, что плотно засела в сердце.
— Ты куда понесся, Третьяк?— Непонимающе моргнул Мирон на возницах.
— Наталка исчезла. Не вижу ее. Надо отыскать.
Раздраженно повел плечом, пытаясь свою тревогу унять. Неужто поплохело ей снова? Или кто обидел, мужиков здесь полно. Да только смертников среди них не видать! Не дурные ведь, просекли, что я бер. Убью за свою молодку и не моргну!
— Да погодь! — Фырчит Мироша, усадив меня обратно на место возницы. — Не мельтеши!
— Не встревай, а? А если с ней что приключилось?
Фыркаю я, совсем не замечая смешинки на дне его глаз. Хлопнув меня по плечу, друг кивает на сено в покатой телеге позади нас. Его немного, ровно чтобы забить пустоши. Но неожиданно я улавливаю там шевеление, а потом смешок Мирохи развевает все сомнения.
