Достав из шкафа крынку с молоком, налила чутка в пиалу и дала ей попить. А потом и вовсе смазала ее губища маслом.
— Легче?
— Легче?
— Ну так что ты собой сделала?
— Я... я... ничего... дурного не хотела... — как в бреду проговорила молодка, опять пуская слезы, — только... только... понра...виться ему... Чуточку хотя бы! Он же... гад такой! И не смо...отрит на меня...
А я вот чую, как уплывает мое влияние над нитями, что тянутся к ее очам. Ее разум мутнеет. И это плохо.
Хватаю девчонку за щеки.
— Милая моя, скажи мне, чем ты натерлась? Что сделала? А потом мы этому гаду... отомстим!
— Обббещаешь?
Заплетающимся языком спрашивает у меня.
— Да-да, да. Ну?
— Я... у тор..говца... за рекой. Ну... у замор..ского, плоды... чудные... купила. Что... бы так краси..вее стать. Их... сок... ммм... в очи... закапала... и щеки... ммм... натерла... и уста...
— Что за плоды? Ну же, милая, вспоминай название? Как выглядели?
— Черные такие... мелкие, как фасоль...
Вяло рассказывала она, потом хмыкнула, как хмельная.
— Он... сказал, что они... так и зваться у них. Красивая... ммм... женщина. Ммм... я... запамятовала... Бера... бена... О! Бела и как-то еще там.
— Беладона. — вырвалось у меня.
— Во-во-вот так. — закивала девчонка, пьяно качнувшись вперед.
Боги, это же наша красавка. Матриша рассказывала, что за морем она растет еще выше и чудней, чем у нас. Из нее делают зелья и отравы. А еще, вроде как, бабы капают в глаза и на лицо, дабы стать красивее.
Только оно как отрава, и на разум сильно разит! Я уже не могу до нее достучаться. Некоторые лекари даже давали отвар из красавки особо тяжелым раненым, те уходили в мир сна. Только потом редко кто возвращался. А кто возвращался, так его потом кровью рвало.
И бабы, кто в глаза красавку капал, так могли и вовсе взора лишиться, а то, глядишь, кровить они начали. А эта дурында все лицо им обмазала.
Да твою ж...
Подбегаю к котельку и начинаю искать по кухне нужные травы и ингридиенты.
Что же ты, дурында мелькая, наделала?! И из-за кого?
Больная моя, как и ожидалось, с самого утра испарилась с кровати, куда я ее перетащила спать. В нашей с Третьяком спальне. Да, меня пустили сюда жить, особо недовольно щелкая зубами. А я и не успела должным образом все туточки рассмотреть.
Лишь ночью, когда уставшая и всеми обиженная доползала до кровати, доставала сорочку этого паршивого бера из сундука и с ней в обнимку спала. У-у-у-у, паршивец такой! Только вернись, и я тебе устрою!
Несмотря на все слова старой Ганны, что-то внутри меня горело мыслью, что только как появится он, дышать станет легче, и плечи можно будет расправить, и спать спокойнее.
Незаметно для себя я так сильно привязалась к нему, что все думы об этом бесстыжем бере! Он приучил меня к своим горячим и надежным объятиям! Привязал слух к его рычащему голосу и даже к сильному стуку его большого сердца. Под которым я засыпала, приложив ухо к широкой груди. Даже к запаху!
Я чувствовала себя больной этим бером. И, наверное, только из этой странной привязанности к нему и желания ему угодить осталась здесь дожидаться его и терпела все заскоки его родни. Будь любой другой на его месте, то давно бы сиганула через лес обратно к своему людскому роду! И никакой лесной зверь или кто там еще меня бы не остановил.
Думаю, оттого я и не стала сильно ругать молодую деву, что так легкомысленно ради красоты измазалась ядом! По утру, когда отеки почти ушли под ручку с краснотой, я ее узнала.
Она редко на кухне ошивалась. Мельком видала девчонку пару раз только. В основном она приводила из леса добычу. Подстреленных стрелой из лука зайцев, тетерев, куропаток и даже пару раз рыбу.
Слыхала я мимоходом и как ее за это ругали. Мол, нельзя сейчас бабе в лес носа совать, пока твари бродят по округе. Иначе на нее вождю пожалуются. И тот накажет.
Но, судя по тому, как девчушка отмахнулась, жаловались на нее не впервой. И наказывали тоже. Привыкшая она. Чутка вредная.
Но главное, что теперь здоровая. Конечно, по правилам, надобно ей еще пару деньков нужного отвара отпить. Но где я ее изловлю-то? Да и так, думаю, ее тело и дух справятся, чай не человек! Не буду же я баб спрашивать, куда упряталась рыжеволосая девка с опухшим личиком.
Да и, думаю, она затаится на какое-то время. Пока вся «красотень» не уйдет.
Забот у меня и без влюбленной молодки было полно. После ночного разговора с Ганной я как-то поднабралась сил и разума. Осознала, что делать.
Сегодня я юрка «не попадалась на очи Олене», тем самым избежав особо трудной работы. Точнее, пыталась это делать, так как посуду пришлось снова мыть мне.
А еще я внимательно прислушивалась к бабьим разговорам. Что случилось? Когда? Имена? Детали?
Ловила их смех. Эмоции. Норов. Взгляды, брошенные друг на дружку. Медведицы оказались довольно завистливыми. Вредными. Хвастливыми. А еще, именно как говорила Ганна, следовали особой иерархии. На Олену никто и тона не поднимал, и шутили с ней аккуратно.
