А еще была женщина, которая, ровно как и я, «не пришлась ко двору». Ее не спрашивали без надобности, не шутили и вообще не трогали. Можно сказать, что, как и меня, не «видели». Но, в отличие от моих бедных рук, которые покраснели и опухли, эта медведица занималась не особо трудной работой. Она шила.
Стояла в углу и штопала: полотенца, рукава, скатерти. Иногда она уходила в большую залу, ей приводили горы одежды порваной. Мужской и женской. И она от рассвета до заката все водила иголочкой по тканям.
Красивая медведица. Косы темно-русые. Заплетенные, а потом собранные на затылке. Одежка добротная, но скромная. Она не была увешана драгоценностями, как остальные. Высокая, слегка худовата на фоне остальных. Всегда бесстрастное выражение миловидного лица и спокойные глаза. Тихий голос, лишенный красок эмоций.
Ни живая ни мертвая.
Очень странная.
А еще я заметила, как она демонстративно увела взгляд, когда вошла мать моего благоверного. И та в отместку пару раз позже стрельнула в ее сторону недовольным взглядом.
Кажись, враждовали они. А враг моего врага...
— Ты долго, опять Олена извела всей работой?
— Ох ты ж... светлые боги! — ухватилась я за бешено скачущее в груди сердце, так как совсем не ожидала услышать голос в своей спальне.
Мое ночное горюшко же, безмятежно дрыгая ножками в воздухе, устроилась на подоконнике у распахнутого окна. Спокойно так, с долей любопытства в карих глазах рассматривая меня.
Краснота с них спала. Это хорошо.
— Да, — неловко кивнула я, прикрыв за собой дверь в спальню. — Невзлюбила она что-то меня. Глаза болят? Губы? Лицо?
— Оленка никого не любит. Она дурная баба, всё Власте стопы целует. Услужиться пытается. Да бы дочку свою под наследников просунуть в будущем. — фырчит молодка, поудобнее устроившись на подоконнике. — А глаза не болят, и губы вернулись былые. Ты как это сделала-то?
— Дай я все-таки погляжу. — Подхожу к ней аккуратно ближе и тяну руки к глазам. Она сама их закрывает, с легким интересом любопытствует.
— Это больно?
— Нет. Не бойся.
— Я и не боюсь. — Заявляет смело, но тут же сглатывает, невзначай добавляя: — Почти.
Ощупывая ниточки, что ведут от разума к глазам. Потом ощупываю ветку от «толстой» нитки, что ведет через черепную кость по ушку вниз под кожей к рту. К устам. Маленькие веточки, исходящие от него. Нижние и верхние.
Вроде как бы не пострадали. Ощупываю рядом с этими нитками «чувств», как говорила мне Матриша, сосуды. Они часто соприкасаются в том же месте. А я за три зимы на фронте добро наловчилась их ощупывать и различать.
— Голова болит?
— Не то чтобы... Так как ты это сделала?
— А черные мошки перед взором видны, когда глаза откроешь, когда шустро на ноги встаешь?
— Видны... — пораженно выдыхает молодка, чуть отодвинувшись от меня и пораженно рассматривая. Как чудо заморское. — Ты кто такая?
— Я — Наталка. А ты?
— А я — Агния.
Огненная, значит. Судя по косам и по яркому огоньку непокорства в светлых глазах, имя ей под стать.
— Что ж, Агния, я тебе еще отвара сварю. Пить надобно еще пять лун, после сна. И ты шибко не трудись. Отдыхать тебе надобно.
Устало оседаю на край кровати, тяжко вдыхая. Ох, тяжко мне. Тело ломит. Хоть вой.
— Так ты не сказала, кем будешь? Как ловко всё ты сделала? Ведьма что ли?
Молодка шустро соскользнула с подоконника на ноги и, подойдя ко мне, присела напротив, задом прямо на пушистый ковер.
И ведь только сейчас я заметила, что вместо юбки на ней широкие мужские шаровары, грубо сколоченные под женскую фигуру.
— Не ведьма, а целительница.
Мягко поправила я.
— Чародейка! — щелкнула она пальцами в воздухе, и очи ее зажглись огнем. — Только молва ходит, что среди обычного люда мало таких вас осталось. Вот это Третьяку свезло... Правда, тебе не очень. Изживет тебя наша матерь.
Поморщилась она, будто увидела что-то тухлое, а потом неверующе на меня прищурила светлые очи.
— Слушай, человечка, а ты почему меня остальным бабам не сдала? Ммм? К себе приволокла? Вылечила?
— Ну ты ж так просила... Я не удержалась. — хмыкаю я, закатав глаза. — Да и потом, зачем мне это?
— Ну хотя бы перед теткой Властой прислужиться! -— разводит она руками, пытливо рассматривая меня, такую уставшую от всего и вся. К Третьяку хочу под бок, чтобы он пожалел, обнял, накормил чем-нибудь вкусным. А то мне сегодня снова досталась объедки каши, и без мяса!
— Это вряд ли бы помогло... — тяжело вздыхаю. — Да и потом, чую я, мы с ней не поладим при любом раскладе.
Медноволосая хмыкает понятливо, слегка злобно. И, упираясь руками в ворс ковра чуть позади себя, откидывается назад.
— Она похлеще Грома порой всыпить может. И розгами не стесняется пользоваться.
Тут она морщится, дернув плечом. Будто получала она этими самыми розгами. И не раз.
Давно я ни с кем так не толковала. Оттого стараюсь не напирать сразу с вопросами. Но и о главном пораспрошать. Целитель во мне пробуждается сразу.
— Ты лучше скажи мне, краса моя неземная, на кой ляд ты себя отравой обрызгала? Аль умереть захотлось? К предкам собралась?
— Что, и вправду могла того...?
