— Потому что она наша мать. А родители это святое для беров, как и дети. Никто не имеет право обидеть, ударить или наказать мать. Сам Велес за это накажет. А еще потому что мы были молоды и глупы. Лишь спустя время Гром нашел свидетелей, что косвенно доказывали ее вину. А Третьяк... — он прикусил губу. — Он слишком горяч, боюсь, такая правда ему и не нужна. Один раз он уже сторговался с матерью из-за друга. Та его не пощадила. Потом второй бой был за тебя. И мать снова его разочаровала. Брат давно ее стер из сердца.
— Не понимаю...
Я грубо стерла локтем набежавшие на ресницы слезинки изо обиды, обескураженно глянув на бера.
— Вы... вы... сами...! — задыхаюсь словами, обрисовав что-то непонятное в воздухе. — У вас каждый второй бер неженат! Третьяк... говорил: «Не хватит самок!» Но я видела столких свободных во дворе! Вы!
Тычу в него пальцем.
— Цените детей! Это святое, молвил ты! А позволили матери клана убить стольких нерожденных детей Озары! Цените женщин, опять-таки молвил ты! Но чуть не оставили преданную жену насильно с мужем-изменщиком!
— Ты не дурна, и это похвально. — тяжко выдохнул бер, тяжело поднимаясь на ноги, словно старик. — Мы заложники традиций и заветов предка. Да и потом, Наталк, мужчина только с виду силен и неукротим. Стоит самке лишь захотеть, и она мигом посеет раздор ко всему, к чему прикоснется.
Он в последний раз глянул на спящую Озару, а потом на меня.
Лениво отпустил голову на бок.
— Ты верно вздумала, что тебя еще не отравили или не погубили лишь оттого, что ты такая распрекрасная? — заломил он глумливо бровь. — Не-е-ет, милая! Тебе дали защиту. Третьяк, Ганна, Гром и я. Но это не значит, что тебе уже простили твою человеческую кровь.
— О чем ты толкуешь?
Выдохнула я чуть испуганно, поднимаясь на ноги.
— О том, что тебе стоит быть тише. — шепнул мне совсем близко бер, где-то над моей макушкой. — Я не всевидящий, Гром тоже. Даже Ганна не стала противиться нашей праматери в открытую. Не стоит, просто дождись Третьяка.
Возмущаться не стала. Хоть и хотелось. Но разум победил. Я была женщиной и чаще чуяла сердцем, чем разумом. Но я была женщиной, прошедшей войну и осиротевшей при живой матери. Тихомир дал мне дельный совет. Да, чую, неспроста.
Власта что-то задумала.
И лучше всего мне не нарываться. Пока что...
— И еще...! — опомнился бер у выхода из бани, повернувшись ко мне лицом. — Когда Озара проснется, подготовь ее аккуратно к мысли о предстоящей свадьбе... Разгладь углы... Расставь приоритеты. На худой конец пригрози. Она должна выйти замуж за Мирона, иначе быть беде.
— Всё сидишь...
Шагнув за крылечко, я присела на широкий поваленный ствол дуба прямо у бани. Рядышком с растерянным, как дитя, Мироном. Нынче ночи стали зыбко-холодными. Оттого и поежилась. Бер это, само собой, заметил. Скинул с плеч добротную куртку, подбитую мехом, и накинул на мои плечи.
— На вот, не мерзни. Еще простынешь... Третьяк придет, слюной забрызгает, пока орать будет.
А я и не горделивая, укуталась поплотнее и к его плечу макушкой прижалась. Странное дело, знакомы мы совсем ничего, три неполных старых месяца, а чувствуешься как родной братец. Не иначе. Коего у меня никогда и не было. Хотя брешу... Темный чувствовался также. Он как нерушимая гора, пока был с нами в лазарете в расположении полка. И пугать никого не стоило тяжкой расправой, никто к нам и так не совался.
И вот теперь этот огромный мишка стал мне ближе к сердцу. Такой добрый, прячущий свое огромное сердце под вечным ворчанием и фырканием.
— Мирош?
Тихо позвала я его.
— Мммм?
Промычал он на выдохе. Я вздохнула поглубже, не зная, как начать не самый приятный разговор. Но надо было. Как жена его лучшего друга и побратима, как и его друг. Как целительница Озары и просто как сочувствующая женщина.
— Ты ей уже рассказала?
Неожиданно молвил он бесцветно, или же мне причудилась грусть в его тоне?
— Да.
Кивнула я без радости.
— Ну и как? — пожал он спокойно плечами. — Ревет?
— Да нет... — вздохнула я с печалью. — Слез у нее не осталось. Да и потом...
— Что?
Скосил на меня очи бер. И я неохотно выложила все как есть.
— Плоха она, Мирон. Не ест, водой пою насильно. Лежит да в потолок глядит. Подкосило ее знатно все это...
Мы оба замолчали на время. В траве напевали мелодию сверчки, из леса доносился шелест младой листвы деревьев и тихий напев соловья.
— Любопытство тебя гложет, Наталка...
Наконец-то выдохнул бер. Отнекиваться не стала.
— Не только оно, Мирош. — Да только решила всё прояснить сразу. — Чую я, ответ держу я перед Лелей за Озару. И не ведомо мне пока, твои порывы. Зачем ты влез там на совете? Невестой назвал? О каком-то договоре упоминал? Ты пойми, Мирон, она сейчас хрупкая, как лёд по весне, нечаянно сожмёшь, и осыпится крошкой.
Бер замолчал. Опять тишина, видать, он собирается с мыслями.
— Я... это понимаю. — Сказал он чуть погодя. — Но не могу уступить... Не могу, Наталка.
— Кому? — непонимающе нахмурила я брови. Бер злобно усмехнулся и, не щадя себя, стукнул кулаком по собственной груди.
— Этой твари внутри меня. Он... хочет ее... Давно... Я...
