Пробегает между колоннами, прыгает в гондолу, вытолкнув оттуда Панталоне и вырвав у него шест, резко отталкивается от берега и валится в оркестровую яму.
Панталоне: Увы несчастному!Он, видно, не из местных,Что как безумный между двух колонн,Своею силой мрачною известныхВенецианцам с давних тех времён,Когда казнили здесь преступников бесчестных,Поправших человеческий закон,Промчался, взор свой обратив к каналу(Точнее скажем, к зрительному залу).Поверье древнее знакомо нам с пелёнокО двух столпах, стоящих пред дворцом,И никогда ни взрослый, ни ребёнокМеж ними не пройдёт, оборотясь лицомК воде, ни спьяну, ни спросонок,Ни чтоб прослыть отважным молодцом.С вершин их только Лев и ТеодорК Джудекке славной устремили взор.Из Византии, ослабевшей в вере,Их привезли тому лет восемьсот,И инженер Никколо Баратьери(Что мост Риальто строил, да не тот,Который всем известен в полной мереИ так похож на марципанный торт,А первый, что огонь давно спалил)На набережной здесь установил.За службу добрую Республике и градуСей гражданина верный эталон,Тот Баратьери получил в наградуПрава на стол игорный меж колонн(За коим сотню раз поставив крядуКто два дуката, кто – и миллион,И состояний, и наследств лишались,А после с горя с жизнию прощались).Поздней, как сказано, при всём честном народе,Меж двух столпов чинились казни здесь(Когда Гольдони с Кьяри были в моде).Что ж, для приметы, право, повод есть:Кончает плохо тот, кто тут проходит —Вчера был молодцом, а завтра вышел весь.За сим прощайте, дамы, господа!Что наша жизнь? Вода, вода, вода…* * * * *Вместе с копией своего написанного на иврите скетча Пьеротти передал мне машинописный оригинал французского письма. Увидев имена автора и адресата, я был потрясен и спросил, не следует ли передать письмо в Еврейский Университет, но старик только усмехнулся и пренебрежительно махнул рукой.
Г-ну Итамару Бен-Ави, Нахалат Шив’а, Иерусалим.10 мая 1923 г.Дорогой друг,
Надеюсь, Вы позволите Вас так называть и со свойственным Вам великодушием простите мне несовершенство моего французского языка.
Сегодня, накануне переезда в Анкару, я снова и снова возвращаюсь к нашему последнему разговору весной в гостинице Каменица. Моя оттоманская униформа, квартал Нашашиби, самая безумная и бессмысленная война на свете – как все это далеко! Но наши с Вами беседы, во многом определившие мой путь и судьбу моего народа, по-прежнему свежи в моей памяти.
Когда латинский алфавит, единый для просвещенных народов всего мира, наконец (зачеркнуто)
Теодор Герцль (стерто, но буквы вполне отчетливо впечатались в бумагу)
