– Мы, милок, – дребезжал голос старика, – хучь и Христорадновы, а христорадничать никогда не христорадничали. А вот робить – робили. Ты, милок, не сумлевайся, записывай Христорадновых в бригаду. – Он показал рукой на домочадцев.
Иван записал в амбарную книгу и рабочих, и иждивенцев.
Дед вдруг поманил Лаврентия высохшей ручкой и тихо сказал:
– Сядь, милок, рядом, я чей-то сказать тебе хочу.
Лаврентий примостился рядом со стариком на валежине.
Старик оперся о палку двумя руками и, положив на них острый подбородок, пристально смотрел в далекое заречье. Словно мучительно пытался прочесть на далеком горизонте только ему одному известное. Бескровное лицо его было неподвижно. Казалось, дед забыл, что пригласил собеседника к разговору.
Лаврентий негромко кашлянул. Старик наконец повернулся и посмотрел на соседа поголубевшими от старости глазами.
– Мне уже тут не жить! Пожил, слава те осподи! – старик снова замолчал, потом встрепенулся, и старческий дребезжащий голос продолжал дальше: – Это и хорошо, милок! Вам, кто останется, будет легше.
Как всегда в таких случаях, неизвестно, что и ответить собеседнику. Лаврентий чувствовал, начни он бодрым голосом разуверять старика, это будет настолько неправдоподобно, что у него просто не повернулся бы язык. И согласиться со стариком – тоже не по-человечески.
Словно чувствуя душевный разлад Лаврентия, старик повернул к нему голову и сказал:
– А ты, милок, молчи! Правда-то завсегда на виду – да сказать ее трудно. Да-а, не кажный про нее скажет. А вот кривда – другое дело. Тут сказать легко. Вот так, милый, ты уж мне поверь.
– Да я ниче, дед, верю! – Лаврентий усмехнулся. – Че тут скажешь против.
Теперь уже старик в упор смотрел на Лаврентия.
– Вот ты – бригадир, стало быть, завсегда с народом будешь. Начальство че – дало указание и укатило. А ты с народом останешься… Ох и много от вас будет зависеть! – задумчиво говорил старик. – Береги, бригадир, народ. Держитесь вместе… Если пойдет разброд, не дай Бог, перецапаетесь – не пережить вам зиму. Только вместях можно беду перебедовать. Слышь, бригадир?
– Слышу, дед!
– Ну, ну! Ребятишек особливо береги, а то ить обживать эти места некому будет. Слышь? – строжился Христораднов. Затем как-то сразу успокоившись, тихо закончил: – Ну и ладно, сполняй свою службу, записывай работников и едоков.
Эти слова жгли Лаврентия. Он и сам понимал, что будет трудно, очень трудно, но, сказанные стариком, они приобрели символический смысл. Это было скорее не предостережение умудренного старого человека, а средство преодоления нависшей над ними опасности.
Лаврентий взял комок глины в руки и крепко ударил его о землю в намеченном месте. Так помаленьку выбил он поддувало, затем топку и задумался, что приспособить вместо плиты. Вспомнил про старое жестяное ведро, и лицо у него просияло:
– Доча, где у нас старое ведро?
– На берегу, тятя! Мы в ем траву таскали!
– Ташши его сюда!
Девчонка быстро сбегала на берег реки.
Лаврентий довольно вертел в руках жестяное ведро с прохудившимся дном, приглядываясь, как его приспособить вместо плиты. Потом взял топор и обухом расплющил ведро на бревне.
– Вот и плита! – Он повертел в руках сплющенное ведро. – Теперь, брат, все сгодится, любая железка в дело пойдет! – проговорил Лаврентий, прилаживая лист железа над топкой свежесбитой печи. Затем, разогнувшись, он посмотрел на дочь и довольно улыбнулся, озорно подмигивая девчонке:
– Нашему Ване все сгодится для бани! Верно, дочка?
– Ага!
– Вот и все! – облегченно проговорил печник. – Часа два обсохнет на солнышке, и можно топить! Слышь, мать?
– Слышу! – ответила Анна.
По всему лагерю кипела работа. Лаврентий присел на валежину, чувствуя, как гудят усталые руки. Некоторые поселенцы уже кончили возиться с печками и взялись за устройство балаганов.
Закончили строить балаган Федот Ивашов с сыновьями. У братьев Зеверовых тоже дело подвигалось к концу, осталось только покрыть остов пихтовой лапкой, которую с избытком натаскали ребятишки. Рядом возилась Щетинина Акулина. Она неловко, чисто по-бабьи, держала в руках топор и пыталась забить кол. Промахнувшись, она обухом топора ударила себя по руке. Вскрикнув, Акулина бросила топор и бессильно опустилась на землю. Она закрыла лицо руками, плечи ее часто и мелко вздрагивали.
Лаврентий поглядел на плачущую женщину и негромко сказал:
– Слышь, соседка, оставь это дело. Пошли лучше Федьку с моими девками рубить пихтовую лапку. Балаган мы тебе с Иваном сделаем.
Поднявшись с валежины, Лаврентий сказал зятю:
– Давай, Иван, балаган ладить и навес над печкой.
Затем, повернувшись к своим, строго проговорил:
– А вы, девки, слышали, че я сказал. Берите Федьку и айдате за лапкой!
– Идем, идем, тятя! – поднялась от костра Настя. – Нарубим лапника.
Анна тоже посмотрела на висящую на сучке зыбку, потом на согбенную женскую фигуру, и в глазах у нее промелькнула не то жалость, не то досада. Анна промолчала. Да и сказать тут было нечего, все было яснее ясного.
