Он перестает двигаться, но кровь все равно течет. Она впитывается в шерсть, распространяется как нефтяное пятно. Вокруг него образуется ореол. Почти как на иконе, бледный Христос, которого повесили на стену для искупления наших грехов. В этот момент, просто так, почему бы и нет, я наклоняюсь над ним, достаю ножницы из его горла и отрезаю прядь волос.
На память.
Соланж ждет, стоя спиной к стене, будто бы ничего не произошло, как будто эта чертова съемка еще не завершена. Кровь на ее брюках, кровь в волосах, осколки стекла под ее ботинками. Она прошлась рукой по лбу, оставив след красных пальцев, но ее взгляд где-то далеко. Я смотрю на нее, не могу подобрать слова, хочется протянуть ей руку, но вдруг она оживает, возвращается в наш мир. Она наклоняется над креслом, поднимает фотоаппарат, осматривает его, затем бросает на пол с некой безразличностью. Под ее пятками находится «Люи», журнал современного мужчины, с развернутой страницей, на которой изображена девушка на четвереньках.
Она садится. Смотрит на меня. И раздвигает ноги.
– Подойди. Я хочу.
У меня было все подготовлено. Все запланировано. Каждая маленькая деталь. Все, кроме этого дурака-фотографа.
И теперь я сомневаюсь.
Ночь наступила так быстро, что я даже не увидел, как солнце зашло, и миллионы звезд появились над морем. Именно таким я представлял этот момент: дорога вдоль побережья, возвращение после прогулки в прохладе ночи, лунный свет, блеском отражающийся на волнах, запах смолы. Рука Соланж обнимает мою талию, ветер в волосах. Как будто ничего не произошло. Через несколько минут мы дойдем до перекрестка, поднимающегося в гору, и придется принять решение. Вернуться в кемпинг или повернуть налево.
Слишком глупо теперь отступать.
Перекресток появляется в луче фар, я размышляю последний раз и, черт возьми, поворачиваю. Мы живем только один раз. Не имеет значения, что произошло ранее, в любом случае мы не изменим этого, и я все еще чувствую на своей коже, на своем языке запах Соланж. Вот что важно. Больше ничего. Но если завтра пойдет дождь, я буду в полном дерьме.
Скутер медленно поднимается в гору, я нажимаю на газ, и мое сердце начинает биться сильнее от мысли о том, что я собираюсь сделать. Мне кажется, что сейчас паниковать – глупо, но я так много раз повторил эту сцену в голове, что сложилось ощущение, будто меня вызывают к доске рассказать урок, который я плохо выучил. И это обидно, ведь я ничего не оставил на волю случая. Я знаю этот путь, я уже прошел его трижды в шесть утра под предлогом поездки за круассанами, пока Соланж спала в палатке.
Кстати, она начинает задавать вопросы, куда я ее везу.
– Куда мы едем?
– Увидишь. Сюрприз.
Я бы хотел увидеть ее глаза в зеркале заднего вида, но слишком темно, и она положила голову мне на плечо, потому что день был долгим, ветер начинает действовать на нервы и ей нравится плыть по течению неизвестной дороги.
Еще несколько виражей, и мы приезжаем на вершину холма, на маленькое плато, окруженное соснами, и с потрясающим видом на море. Это выглядит еще красивее ночью, под звездами, маленькая часовня в окружении природы, словно пастушья хижина. Я паркуюсь сзади, чтобы не портить вид, пока Соланж поднимает глаза к маленькому кресту над колокольней.
– Как красиво, правда?
– Да, красиво, но…
– Подожди. Это сюрприз, – говорю я ей с легкой улыбкой, потому что на ее месте я бы тоже задался вопросом, что мы здесь делаем в такое время ночи, особенно после всего, что только что произошло.
– Пойдем.
Я беру ее за руку и веду к краю с видом на море.
– Вот так, становись здесь, закрой глаза и оборачивайся только тогда, когда я скажу. Ладно?
– Ладно…
Как в детстве, она немного подглядывает через слегка приоткрытое веко, как только слышит мои шаги по гравию, но я слишком хорошо ее знаю, чтобы дать себя провести.
– Мы договорились: глаза закрыты!
Ее улыбка меня подбадривает.
Я оставляю ее стоять лицом к морю и возвращаюсь к скутеру, чтобы достать радио из пляжной сумки. Остальное находится в кармане моей куртки: зажигалка для свечей и кассета, которую я записал перед тем, как уехать. На всякий случай, если Соланж наткнется на нее, я наклеил этикетку «Концерт Джонни», такой жанр, который она никогда не послушает, даже если это будет последняя оставшаяся кассета на свете. Я мельком проверяю, что она по-прежнему смотрит на море, глубоко вдыхаю и готовлюсь войти в часовню.
Вот только она закрыта.
Черт побери!
Я пытаюсь повернуть ручку, не веря, что такое возможно, неужели каждый вечер кто-то приходит и закрывает эту чертову часовню, но, кажется, так и есть, сама себя она точно не могла закрыть. Я вспоминаю все, что приготовил внутри: аллею из свечей, ведущую к алтарю, нашу фотографию в маленькой рамке, два бокала, бутылку шампанского.
Ничего не поделать, эта чертова ручка сопротивляется.
– Что ты делаешь? – говорит Соланж, которая начинает терять терпение.
