Мы купили все необходимое в деревенской аптеке. Ну что именно нужно, мы не знаем, наугад решили, что ему шесть месяцев, потому что малышке мадам Жоссеран шесть месяцев и она примерно такого же размера. Плюс-минус. То же касается ее двух одиноких зубов. Как бы то ни было, я не думаю, что это многое меняет, молоко – это молоко, не ядерная физика. Мы налили его в бутылку, перемешали, и по звуку, который он издает, не отпуская соску, я бы сказал, что ему нравится.
Но не повезло нам, конечно, конкретно.
Если бы мне сказали, что этот парень живет один с ребенком, я бы никогда не поверил. Еще и в трейлере. В лесу, затерянном где-то между двумя деревнями. С запасом пива, которого хватит на все бары в округе года на два. Неясно, как он умудрялся возить его на своем мотоцикле. Туристическом, одноместном. Как он ухаживал за ним, как вообще водил к врачу, к матери, в его доме не было ни следа женщины. Ни одной вещи, ни расчески, ничего. Если бы мы знали, черт возьми… Конечно, мы бы прошли мимо, и он продолжил бы хвастаться размером своей «сосиски» перед всеми пиццериями мира.
А теперь мы едем по этой деревенской дороге, не совсем зная куда, со скрипящими стеклоочистителями, и Соланж кормит бутылочкой, как будто делала это всю жизнь.
– Ты видел? У него разноцветные глаза.
– Что глаза?
– Разного цвета.
Нам наплевать, какого цвета его глаза, они могли быть хоть розовыми, это ни на каплю не изменило бы то, насколько мы в дерьме. Убивать людей – это одно, уходить с ребенком – другое. Что нам теперь с ним делать? Мы ведь не можем просто бросить ребенка на церковную площадь и надеяться, что кто-то подберет его под дождем.
– Еще может измениться.
Второй раз я объезжаю один и тот же круговой разворот.
– Что может измениться?
– Цвет его глаз.
– Да. А тем временем важнее решить, что нам с ним делать.
Я боком гляжу на нее и думаю, как быстро женщина может превратиться в мать. Прямо сейчас, если бы я ее не знал, я бы даже не сомневался. То, как она его держит… Нежность ее движений… Да, это уже не первый раз, когда она берет ребенка на руки, с ними приходят к нам каждую неделю, и иногда она кормит их из бутылочки, пока мамы сидят на процедурах. И все же. Оказавшись у нее на руках, ребенок перестал плакать, и смотрит так, будто она сошла с небес, а когда Соланж гладит его по голове, он закрывает глаза.
– Наверное, лучше отнести его в больницу. Разве нет? Там много людей. У них есть оборудование и услуги на такие случаи.
Вместо ответа она вдыхает запах его головы и говорит, что он пахнет кремом, и меня это начинает раздражать, потому что возникает ощущение, будто только я понимаю, в какое дерьмо мы вляпались.
– Мне плевать, что он пахнет кремом. Что ты скажешь насчет моей идеи?
– А я думаю, мы могли бы его оставить. На время, подумать.
– О чем тут думать?
Ребенок начинает снова плакать, и она кладет его себе на плечо, похлопывая по спинке, как это делают все, чтобы помочь ему рыгнуть. Мне даже интересно, зачем это вообще делают, но сейчас не время об этом размышлять.
– Даже не знаю. Подумать, что с ним делать.
– Да нечего думать, черт побери! Что ты хочешь, чтобы мы сделали? Вернулись домой после выходных, просто так, с ребенком на руках? Сказать всем, что ты случайно забеременела, выносила ребенка всего за 48 часов и мы счастливые родители карапуза с голубым и зеленым глазами?
Теперь она воспринимает это на свой счет. Отводит взгляд куда-то в туман. Как будто ей это не очевидно. Ей, которая всегда права, которая с улыбкой говорит мне: «Альбер», заставляя меня чувствовать себя дураком одним только взглядом. Вообще не понимаю, что с ней происходит.
– Мы не можем его оставить, Соланж. Даже на время.
А этот сидит себе на руках и рыгает, оставляя пятно молока на ее плече.
– Понятно. Ты хочешь, чтобы мы его бросили.
– Мы его не бросаем, черт возьми. Это не наш ребенок.
– Может, и так, но без нас у него не будет отца.
– Про отца она мне тут рассказывает.
Я даже почти уверен, что мы оказали ему услугу. Вырасти в фургоне среди бутылок пива… Но на самом деле я знаю, что мы сделали, и это мучает меня. Малыш этого не заслужил. Его будущее – это служба опеки, детдом, как сейчас говорят. Общее спальное помещение, молитвы, удары линейкой. Тайные удовольствия священника. Столовая, воняющая рвотой, апельсин на Рождество и три скудные сигареты, которые будет прятать, надеясь, что поскорее вырастет. Это его ожидает. Если не найдется мать.
Если бы я верил в Бога, я бы молился, черт побери.
Дождь прекратился, но с таким туманом я продолжаю вести машину спокойно, не спеша. День и так был достаточно тяжелым, не стоит врезаться в дерево, вдобавок маленький человечек заснул. Дорога его успокаивает. Или, может быть, это рука Соланж, которая нежно гладит его волосы, шепча что-то на ухо.
Смешно подумать, что, глядя на нас сейчас, кто-то мог бы посчитать нас вполне нормальными людьми, почти.
