Или дело в Брюгге, или во мне, но у меня ощущение, что ничего не происходит. Ни малейшего дрожания, ни рывка. Под моими руками, поднимающимися к ее груди, дыхание спокойное. И когда я поднимаю голову, вижу, что она смотрит на потолок, неподвижно, как будто ждет, когда это закончится. Это заставляет меня мгновенно остановиться, и я приподнимаюсь на локтях, думая, что́ сделал не так. Это не первый раз, с тех пор прошло немного времени, но сегодня – хуже, похоже, она действительно ждет, пока все закончится.
– Ты в порядке? Хочешь остановиться?
– Нет, нет. Продолжай.
Я колеблюсь, затем сажусь рядом с ней, потому что выгляжу глупо на четвереньках, когда только один из нас получает удовольствие. Только сейчас я обращаю внимание на комнату: она оказалась более старомодной, чем я предполагал, с антикварной мебелью, креслом из красного бархата, занавесками с бахромой, бабушкиным ночным столиком. Люстра с поддельными свечами, какая-то складная штука для чемодана. И наши журналы, каждый на своем ночном столике, которые мы быстро бросили при входе. «Автожурнал» для меня, «Рок и фолк» для нее. Как всегда. Как везде. Мы побывали во множестве гостиничных комнат, гостевых домов, перевалов у дороги… Единственное, что оживляет их, это мы.
А тут ничего не происходит.
Я знаю почему.
Просто не хочу это принять.
Соланж смотрит на меня, как на того, кто ничего не понимает, и меня это огорчает, потому что я знаю, что она притворяется ради меня. Правду она знает так же хорошо, как и я, хоть мы об этом никогда не говорили. Ей давно уже скучно в постели, когда мы остаемся вдвоем, дома, в гостиничном номере, как и все пары в мире. Единственные моменты, когда она получает удовольствие, испытывает оргазм и дает волю мыслям и эмоциям так же сильно, как и телу, – это после охоты. Сразу после. Когда наши сердца еще бьются. Не успев отдышаться. Воодушевленные, исполнены ярости. И кровь на подошве ботинок.
Я не хочу об этом говорить.
Я не хочу даже думать об этом.
Я просто надеюсь, что на обратном пути мы найдем, на что поохотиться.
Этот парень весит тонну. Даже таща его за ноги, мне трудно спустить его по ступенькам его трейлера. Поэтому я двигаюсь осторожно, короткими рывками. Я предпочитаю это делать один, чтобы уберечь Соланж от той части процесса, которую она не любит. Если мы хотим продолжать очищать мир от людей, которым здесь не место, нам нужно прибирать за собой. Ну да, рано или поздно его найдут, но это займет время. Предположим, кто-то интересуется этим идиотом. Даже его мать, если она есть, вероятно, переходит на другую сторону улицы, увидев его. Толстый мотоциклист, пропитанный пивом, на своей желтой «Сузуки» и с красными щеками, который подходит к девушкам у пиццерии на углу и говорит им, что они никогда не видели члена такого размера, как у него. Угадай, какого он размера. Скажи число. Еще немного, и он вывалит его на прилавок. Полагаю, что Соланж была первой, кто согласился пойти с ним к его обветшалому трейлеру, но одно можно сказать наверняка: она будет последней. Подумать только, что я чуть не потерял их по дороге, непросто было следовать за ним на «Рено 12». Меня до сих пор бросает в холодный пот, потому что этот придурок попытался ее ударить. Теперь это он бьется головой о ступеньки, оставляя за собой красную полосу, которую придется отчистить. Ну это если мы найдем отбеливатель в его норе.
– Альбер!
– Что? Я немного занят.
– Подойди сюда.
Она всегда зовет меня не вовремя. Когда я на стремянке меняю лампу, когда я надеваю обувь, шарф и куртку или собираюсь закрыть дверь. Кажется, она делает это нарочно.
– Иду.
Сперва я перетаскиваю тело за дерево, на всякий случай, если кто-то решит пройти мимо. И это совсем не весело, потому что кажется, что оно становится еще тяжелее, когда волочишь его по земле. Не знаю почему, но всегда так, даже самая худая креветка начинает весить как дохлый осел. Видимо, это какая-то религиозная штука: чем больше грехов, тем ты тяжелее.
Если это так, то жалко парня, который меня засунет в яму.
Я останавливаюсь на секунду, перекур. Не очень разумно, я знаю, но он меня утомил. Я заранее устаю от одной мысли, что придется тащить его в лес, выкапывать яму, накрывать все листьями и надеяться, что он там останется надолго. Скрестив пальцы, чтобы никто не прошел мимо. Чтобы никто не заметил «Рено 12», припаркованную у обочины. Скорее всего, на этой деревенской дороге, при такой жуткой погоде, моросящем дожде, тумане, нас не заметят, но никогда нельзя знать наверняка. Было бы глупо попасть под гильотину из-за парня, гуляющего с собакой.
– Альбер.
Она смотрит на меня, стоя наверху лестницы, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять. Меня охватывает дрожь, неприятное чувство, поднимающееся по позвоночнику, заставляющее сердце биться быстрее. Как в детстве, когда меня ловили с украденным хлебом на кухне. Она стоит там, с распущенными волосами, в своем большом овечьем пальто, на руках кровь, на джинсах кровь, и в ее руках – младенец.
Чертов младенец.
