Она продолжает свой путь, словно я уже ушел доедать яичницу в отель. Ее каблуки стучат по тротуару, воротник куртки мокнет под дождем. И конечно, она направляется в район своего отца, по тем узким улочкам, которые мы проходили вчера, с их бежевыми кирпичами и красивыми автомобилями.
– Что случилось вчера вечером?
Мне надоело это чертово молчание.
– Скажи мне. Если он с тобой что-то сделал, клянусь, я сам пойду врежу ему по морде. Но если это просто, чтобы…
Она резко останавливается, так хладнокровно, что у меня сжимается сердце.
– Подожди меня на вокзале, Альбер.
Уже видно фасад, садового гнома, БMВ серии 3 с синим салоном, и у меня возникает желание схватить ее за руку, чтобы не позволить идти дальше.
– Иди сюда, черт побери. Мы идем домой.
Я знаю, почему она здесь, я знаю этот взгляд.
– Соланж. Пожалуйста.
Она собирается звонить, я беру ее за руку, умоляю, даже если она не слышит, потому что нам все равно на этого урода, он никто, всего лишь имя, имя в списке, это вполне могло быть ошибкой.
– Он того не стоит.
И даже если бы стоил.
– Это твой отец. Я не знаю, что он сделал, но это твой отец.
Два звонка в дверь. Долгие. Настойчивые.
– Соланж.
Зажигается свет за занавесками. Еще есть время отступить, уйти, закончить наш завтрак, как все, купить сувенир, открытку, журнал для путешествия и сесть на поезд без проблем, уставшими, но спокойными, давая себя укачивать каплями дождя на стекле. Нам плевать на этого типа. Нам плевать. Неважно, что случилось вчера. Неважно, что он сделал ей, ее матери, участникам Сопротивления, евреям, людям, которые не могут себе позволить BMW. Он ничто, он никто, бедняк, который переспал с девушкой, когда ему было двадцать.
Голос мямлит, ключ в замке.
Я больше ничего не говорю, потому что слишком поздно, да это и не мой отец. Но меня чуть-чуть передернуло, как в первые разы, как у новичка, как будто коробка от сигар не переполнена прядями. Я что-то говорю Соланж, но она не слушает, смотрит на дверь с каким-то очарованием, со сжатыми в карманах кулаками. Если бы я знал, то выбросил бы этот список. Наверное. Надеюсь. Я уже не уверен. Возможно, это сильнее нас. Возможно, это наша природа. Мы как бабочки, чертовы черные бабочки, слетающиеся на свет в желании сгореть.
Он приоткрывает дверь. Уничтожает нас взглядом.
– Я просил вас сюда не возвращаться.
Соланж вытаскивает что-то из кармана, комок мятой бумаги. Я узнаю марки и бирюзовые чернила, и все надежды, которые она в него вложила.
– Ты забыл это.
Ее рука остается протянутой, открытой, мне становится ее жаль, и я говорю ему, что ничего не стоит просто взять письмо, но никто не обращает на меня внимания.
– Оставьте меня в покое, или я вызову полицию!
Он пытается закрыть дверь, Соланж блокирует ее кончиком ботинка, тогда он толкает ее сильней, выплевывая фразу на немецком, потому что она для него никто, и уж точно не его дочь. Я злюсь – конечно же – и начинаю его оскорблять, одновременно сильно ударяя по двери. Он кричит, угрожает, в пижаме и тапках, и внезапно раздается женский голос.
Он бросается к тумбочке, белая кружевная салфетка, зеленый абажур, я думаю, что он ищет оружие, но нет, это телефон, который он быстро хватает, и тогда я бью по мебели ногой. Ящик опустошается, ручки катятся по полу. Он бьет наугад, ногти царапают мне шею, но он легковес, и его тапки застревают в ковре. Я пинаю его, вырываю трубку из рук. Он кричит, зовет и вдруг бледнеет при виде ножниц. Как и все. Это момент, когда они понимают, что на этом все, это конец для них. Момент, когда они перестают бороться, кричат, закрывая глаза, будто это заставит нас исчезнуть. Я не знаю, кто сюда принес эти чертовы ножницы, зачем мы до сих пор носим их с собой повсюду, если со всем покончили, с охотой на выходных, с Бонни и Клайд.
Я даже не знаю, кто из них Клайд.
Первый удар попадает слишком низко, он издает пронзительный крик, я пытаюсь удержать его на полу. Лезвия погружаются, дважды, трижды, в подбородок, в горло, надо бы ему перестать так дергаться.
– Ганс?
