– Так-таки герои не сделали выбора? Но чью же помощь они приняли и с кем остались в итоге? Если перевести на нынешние реалии: пошли на сотрудничество с врагом, разве нет?
– Женщина готова на всё ради того, кого любит больше жизни. Героиня пошла на сделку. Это – только внешний выбор. Вы же помните, как в начале года остро встала проблема на освобождённых территориях: человека мучили, пытали – он выдал товарищей; у женщины голодали дети – она пошла работать в контору к немцам. Но душой-то рвалась, не хотела этого. То есть сделан и внутренний выбор, и внешний. Беда, что разный.
– Где – беда, а где и преступление.
– Да. Или подвиг: подпольщики, разведка. Дальше. Героям книги было вообще всё равно: лишь бы их оставили в покое. Внутренний выбор не сделан.
Бродов с трудом припоминал подробности содержания книги, бегло прочитанной два бесконечных года назад. Кажется, Маргарита Андреевна не перевирает.
– А если б они всей душой отдались врагу – было б лучше?
– Был бы переход на другую ветвь эволюции. Но это – жизнь, это – действие, возможность раскаяться, в конце концов. Это – честно. А безразличие – это всё, дальше – только смерть души… Я знаю: я стояла на этой грани…
Очень интересно! Сколько всколыхнула в невозмутимой женщине книга. Угадал, дав ей возможность ознакомиться! Бродов собрался спросить, что же, в конце концов, помогло Марго преодолеть отупение чувств, вновь обрести вкус к жизни и сделать новые «выборы», но она, видно, решила, что хватит откровенничать, и, опередив собеседника, перевела разговор:
– Спасибо Таисии: она дала возможность заглянуть немцам в душу. Со стороны не получалось: эгрегор выталкивал. Теперь всё как на ладони: простые немцы, в большинстве, не сделали именно внутреннего выбора. Им не нравится война, опасности. Но хороши ли идеи фашизма, плохи ли – им всё равно. И что творят фашисты, тоже безразлично, лишь бы их самих не трогали. Им не важно, из чего у них сделано мыло, представляете?
Были сведения, что мыло немцы стали делать из жира, вываривая человеческие кости.
– Вряд ли они знают.
– Они и не узнают, потому что им не важно. Вот вам главный секрет фашистского эгрегора! Полное отсутствие внутреннего сопротивления. Эгрегор легко поглотил их и сцементировал.
– Ну, а как большинство стали бы убеждёнными фашистами – неужели было б лучше?
– Человек с убеждениями – это самостоятельный человек.
Всё верно. Из самостоятельных людей не так легко слепить однородную массу…
Но любому важному обсуждению серьёзных вопросов, тем более философских, наступает предел. Бродову захотелось поддразнить собеседницу:
– Знаете, Маргарита Андреевна, мне жалко автора: вы сделали из него прямо пособника фашизма.
Женщина улыбнулась:
– Нет, конечно. Просто смертельно уставший человек. Уставший как раз из-за собственного неравнодушия.
– Вот так – вернее. Выходит, не понравилась вам ваша тёзка?
Марго ответила шутливым тоном, но твёрдо:
– Я лучше.
– Несомненно. Так будем включать книгу в программу Школы?
– Обязательно. Пусть читают – и станем обсуждать!
– Хорошо. Жду ваши соображения в письменном виде, как договорились… Ещё раз, Маргарита Андреевна: в ситуации с Таисией ваша роль – ведущая. Надеюсь на вас. А теперь ступайте, займитесь своими делами. У вас же есть в Куйбышеве какое-то дело, как я понял? Так не теряйте времени!
Мгновение Марго поколебалась, рассеянно глядя начальнику в лицо, будто прикидывая, стоит ответить ему пространно или покороче. Затем она коротко поблагодарила и ушла. Николая Ивановича это устроило: ждали отложенные с утра дела, а глаза слипались. Скорее выпить чаю, заваренного крутым кипятком, – и к делу!
Те, кому было поручено, впоследствии доложили, что Маргарита Андреевна в Куйбышеве никуда больше не ходила, ни с кем не встречалась: завалилась спать, а с рассветом, как метель стихла, улетела. И никакого специального интереса у неё в резервной столице не нашлось. Выходит, ошибся. Ну что ж, тем проще. Значит, радовалась случаю поменять обстановку, повидаться с коллегами из Лаборатории. Тяжко женщине на войне. Даже такой, как Маргарита Андреевна.
На следующий день я с удивлением встретила Ульриха в коридоре гостиницы, служившей мне домом. Оказалось, что он тоже получил здесь комнату. Его родители жили в Потсдаме, и ежедневно ездить в такую даль на службу ему надоело. Было похоже на то, что он поставил себе задачу более плотно опекать меня, чтобы оградить от влияния своих коллег-конкурентов.
Ульрих заботливо поинтересовался, как я чувствую себя после вчерашнего спиритического приключения. Я же завела речь о том, что мне было важно:
– Боюсь, уважаемые спириты обидятся на меня, узнав, что я сдала их господину Хюттелю. А мне так хотелось бы продолжить участие в исторических сеансах, так я по ним соскучилась!
– Даже не берите в голову, – посоветовал мой опекун. – Господин Хюттель примет все меры, чтобы они сохранили к вам доверие.
– Но я ведь выдала их!
