Он снова и снова вспоминал лицо Егора, его тон, манеры. Они были скупыми, сдержанными, а задать ему больше вопросов, расспросить подробнее было не о чем. Поговорили по телефону спустя много лет, условились увидеться и так и не смогли этого сделать. Частая история у друзей детства или одноклассников. Задавать вопросы о прошлом, о трагедии, которая случилась с Верой, – а какой в этом смысл?
Лев хотел лишь избавиться от ощущения занозы, которая сидела внутри и не давала дальше вести расследование. Такой перфекционизм, который требовал обратить внимание на любую мелочь, шероховатость в картине реальности. Информацию собрал, теперь и Вера Терехина, и Егор Качалов подтвердили независимо друг от друга причину его отсутствия на вечеринке. Надо двигаться дальше.
Но куда? Общение с Качаловым не дало расследованию новый толчок. Гуров все так же топчется на месте, не зная самого важного – за что убили Терехина?
Кому выгодна его смерть? Валентине и ее отцу? Но девушка тоже мертва…
Рассуждения опера укладывались в такт движению колес по дороге. Сколько раз он проехал этот маршрут за последние несколько дней, открывал всё новые сведения о своем друге, но не узнал чего-то самого важного.
От размышлений отвлек звонок Валентина Барсукова. Тот говорил тише, чем обычно, но в голосе появились какие-то странные нотки, будто горе его отвердело и пригасило жизнь:
– Товарищ полковник, я хочу поговорить. Вы можете приехать в больницу?
Без лишних вопросов полковник Гуров выкрутил руль – наверняка Валентин Барсуков зовет его не просто так.
В больнице Барсуков встретил его на своих ногах. Правда, Лев его едва узнал. Крепкий мужчина вдруг превратился в старика. Лицо его осунулось, а широкое тело будто усохло под больничной пижамой. Шаркая тапками по казенному линолеуму, Валентин отвел опера подальше от палат в самый конец коридора. Молча всучил пухлую пластиковую папку:
– Это вам, Лев Иванович. Это должно помочь найти того, кто убил мою дочь, – говорил Валентин тоже с выцветшими, сухими интонациями.
Лев Гуров с трудом произнес:
– Валентин… я занимаюсь только убийством Терехина.
Тот закивал мелко:
– Я знаю. Только оба убийства могут быть связаны напрямую. И я думаю, что это могли быть наши конкуренты.
Лев Иванович молчал, сейчас лишние вопросы ни к чему. У Валентина есть своя версия, пусть изложит ее.
Тот говорил медленно, будто воздуха не хватало в груди:
– Я всегда следил за финансовыми делами фирмы. Конечно, не как бухгалтер, но проверял, чтобы все было в порядке хотя бы на уровне доходов и расходов. В нашем бизнесе трудно удержать грань и не связаться с криминалом. Поэтому все сотрудники должны быть кристально чистыми. Да, я отслеживаю их траты, хотя это незаконно, зато надежно. Три месяца назад я заметил, что один из наших менеджеров стал делать крупные покупки. Машину, путевку, я по своим связям пробил – это все без кредитов. Парня взял в оборот, поговорил с ним… – Пухлые пальцы с белесыми волосиками сжались и превратились в увесистые кулаки.
Как из сотрудника Барсуков получил информацию, Лев Гуров интересоваться подробнее не стал. Это тоже, скорее всего, как выразился Валентин – методы на грани закона.
Валентин тем временем побледнел, пошатнулся, но удержался на ногах. И вместо слов лишь упрямо замотал головой – все нормально, я в порядке.
– Это важнее, – он кивнул на папку с документами. – Вся информация на того парня, он признался, что работал на наших конкурентов. Сливал им информацию, вредил по мелочи, подставлял перед клиентами, а они ему платили за испорченную репутацию. Это компания «Контроль», борзые, решили правильными стать, – Барсуков скривил губы. – Я их главного еще с девяностых знаю. Борис Швец. На одном районе с ним кусались, он за бандитов, а я за ментов. Он тогда сбежал с общаком за границу, а сейчас вернулся – времена не те, авторитетов тех больше нет. Вот и собрал вокруг себя таких же, шваль, одно слово. По-хорошему работать не захотел, сказалась натура бандитская, полез грязными руками. А когда я их засланца поймал, то ничего не придумали, как по-старому действовать – силой. Ума не прибавилось за годы.
Лицо у Барсукова вдруг болезненно дернулось:
– И у меня тоже, видать, к старости голова соображать перестала. Василию я не рассказал об этом…
– Почему? – осторожно уточнил Лев Иванович.
Мужчина прикрыл глаза, тяжелые, складчатые, как у черепахи:
– Гонор… Это же мой прокол, что проглядел в этом парне предателя. За каждого я отвечаю, кого взял в компанию. А тут прокололся и Василию Петровичу говорить не стал, стыдно было за свою ошибку, – лицо его стало серым. – Если бы я знал, какие будут последствия… Я уверен, что Василия и мою дочь убили люди Швеца. Когда его «крысу» вычислили, он поступил как дуболом, просто устранил руководство фирмы. Василия убил, а ко мне подобрался через дочь. Сейчас компания наша обезглавлена, клиентов можно забрать себе в два счета, тем более что все данные им этот лазутчик таскал три месяца в зубках.
– Доказательства есть какие-то?
Валентин снова открыл глаза, они были белесыми, будто горе выжгло из них цвет:
