– Она и была случайностью! Была! Я просто был сонный и налил слишком много лекарства, а потом уснул. Я всегда сплю крепко и не слышал, как у него начались судороги и рвота. Я не виноват, не виноват. Но Вера, она не поняла бы, она не простила бы меня.
– Крепко спал… Потом жил в свое удовольствие, позабыв о своем преступлении! – Голос сыщика был полон отвращения. – Пока юная девочка сходила с ума от горя, пока она боролась со своей болью в психушке. Ты бросил ее, сломанную и несчастную, одну в этом горе. Твое преступление уничтожило всю семью – родителей Веры, ее саму. А ты из трусости даже не дал возможности узнать правду, что это твоя вина.
Пальцы на курке пистолета напряглись, только нажми – и жалкое существо, которое сделало столько ужасного в своей жизни, получит наказание.
Глаза у Качалова наполнились слезами:
– Но ведь прошло столько лет, прошло столько лет… Я думал, что все забыли о прошлом. Это было так давно. Они даже не вспоминали об этом. Когда я позвонил, они пригласили меня в гости. Вася общался со мной хорошо. Мы сидели у него в кабинете, выпивали, он показал мне свой фальшивый сейф. Я думал, что все забыто, что все осталось в прошлом. Хотел с ними дружить, правда. Даже на вечеринку эту дурацкую согласился прийти. Клянусь!
– Ты лжешь, – Гуров швырнул на стол еще одно доказательство – документ из папки Барсукова, на котором был написан отказ в займе. – Ты дважды предал Веру, а потом приперся через почти тридцать лет, чтобы как ни в чем не бывало просить денег у ее мужа. Не ради дружбы ты появился у Терехиных, а потому что прожил свою жизнь впустую и был почти банкротом. Вот тогда-то и заявился под маской старого друга к ним. Всего лишь ради того, чтобы выпросить денег, а не исправить свои ошибки. Только Василий узнал о твоем преступлении из бумаг деда. И поэтому прогнал тебя из своего дома, отказал в кредите. А ты его за это убил! Еще и нагородил кучу интриг, чтобы прикрыть преступление. Только твоего ума не хватило на действительно умные схемы, а лишь на то, чтобы заманить в дом подставного мелкого жулика. Ни смелости, ни ума – ничего у тебя нет. Ты ничтожество, которое из страха убило несколько людей.
Качалов скулил, сжавшись в комок:
– Это ошибка, нет, это не я. Клянусь. Я хотел как лучше, это недоразумение.
Как вдруг он распрямился резко во весь рост и навалился вперед. Отчего стол между ними ударил Гурову по ребрам и в грудь. Пистолет грохнул новым выстрелом, но пуля отрикошетила в боковую стену, а от ударной волны оружие вылетело из рук Льва. Он попытался встать, откинуть стол через боль в груди, от которой потемнело в глазах. Как вдруг темная фигура снова навалилась, прижала его к стене, не давая вздохнуть. Качалов всем весом большого тела несколько раз толкнул стол в полковника и будто впечатал того в стенку. Лев через туман видел лицо мужчины, оно исказилось – стало красным, похожим на твердый, грубый кирпич. Он больше не был жалким и просящим, а наконец показал свое нутро: как разъяренный бык, Качалов бросился на опера, выволок его из-за стола. Лев пытался сопротивляться, но от боли в груди все тело будто онемело, стало неповоротливым. Лишь получилось вцепиться в сильные пальцы, которые сомкнулись на его шее. Над ухом рычал глухой от натуги голос Качалова:
– Они сами виноваты. Сами. Если бы Вера не попросила меня тогда дать это лекарство! Если бы Василий не начал бы угрожать рассказать все Вере, разрушить мой бизнес и натравить на меня газетчиков. Если бы он просто все забыл! И не стал бы рассказывать этой рыжей девке, а она не совала бы свой нос в дом! Если бы ты не притащил сюда этого чернявого жулика! То я ничего бы не сделал. Ничего! Клянусь! Я просто хотел, чтобы все забыли о прошлом!
Убийца хрипел от напряжения, его пальцы стали стальными обручами. Они стискивали шею опера без всякой жалости, по миллиметру смыкаясь как можно сильнее. А он уже изворачивался в судорогах, теряя последние силы в борьбе. Перед глазами была чернота, в ушах звенело от нехватки воздуха, только шипящий голос пробивался через этот звон:
– Он сам виноват, сам. Что мне оставалось делать. Василий пришел ко мне без звонка, без предупреждения и… сказал, что знает о том случае с сыном. Что у него есть доказательства моей вины. Он был в бешенстве, кричал, обвинял меня, что я испортил жизнь его жены. И я… не мог, не мог это оставить. Я должен был от него избавиться. Если бы не ты, то все искали бы этого жулика Армана. Я приманил этого идиота в дом стекляшками. Но ты влез и все испортил!
Сознание Льва Гурова повисло на тонкой нити, вот-вот он оборвется в пропасть небытия. Как вдруг что-то грохнуло над ухом так, что внутри будто взорвался снаряд. Но сразу стало легче, пальцы Качалова разжались, и Лев смог сделать вдох. А потом верх перевернулся с низом, пол качнулся и с силой ударил опера в лицо, сверху навалилось что-то тяжелое и грузное.
Он замер, попытался вдохнуть несколько раз. В груди невыносимо ломило, перед глазами висела черная пелена, в висках пульсировала боль, но он мог дышать. Медленно и осторожно.
