Но теперь полицейские ушли. Не осталось никого и ничего – ни желтой заградительной ленты, ни специалиста-очкарика с его инструментами. Лишь течение притока Эпта, тополя да пшеничное поле. Как будто ничего и не было.
И двое детей, что идут рядышком, ни о чем не подозревая. Невинные души. Если бы они знали, какая опасность им грозит. Бедняжки… Идите сюда, мои хорошие, идите к ведьме! Все как в сказке про Белоснежку. Не бойтесь, заходите! Ведьма ждет вас! Только будьте осторожны! Нет, я не стану угощать вас отравленными яблочками. Разве что вишнями.
Вопрос вкуса.
Я медленно отошла от окна. На сегодня довольно.
Снаружи меня не видно. Никто не знает, где я и чем занята. Никто не знает, есть ли на мельнице кто живой. Свет я не включала. Мне темнота не мешает, даже наоборот.
Я повернулась к своим «Черным кувшинкам». Мне все больше нравится рассматривать их в сумерках. Вода на картине почти исчезает, все, что в ней отражается, смазывается, и среди мрака горят лишь желтые огни кувшинок, словно звезды далекой вселенной.
– Говорю тебе, там никого нет, – сказала Фанетта.
Девочка внимательно осмотрела двор мельницы. Из ручья торчали трухлявые лопасти водяного колеса, на краю каменного колодца лежало ржавое и помятое ведро. Тень от огромного вишневого дерева накрывала почти весь двор.
– Все равно давай попробуем, – стоял на своем Поль.
Он постучал в тяжелую деревянную дверь и тоже огляделся. Ему показалось, что двор, колодец и каменные стены мельницы словно выставлены кем-то на просушку да так и забыты.
– Пожалуй, ты права, – сказал Поль. – Как-то тут страшновато…
– Да нет же! – возразила Фанетта. – Если честно, я бы сама с удовольствием поселилась на этой мельнице. Представляешь, как здорово жить в доме, какого больше ни у кого нет?
Поль обошел мельницу, пытаясь заглянуть в окна первого этажа. Затем поднял глаза к донжону и обернулся к Фанетте, скрючив пальцы и скривив рот.
– Там живет стра-а-а-шная ве-е-е-дьма! – взвыл он. – Она очень не любит худо-о-о-жников! Сейчас она на-а-а-с…
– Прекрати!
Вдруг за мельницей послышался собачий лай.
– Бежим отсюда!
Поль схватил Фанетту за руку, но девочка только расхохоталась:
– Дурак! Это же Нептун! Он все время там спит, под вишней.
Фанетта оказалась права. В следующий миг Нептун гавкнул еще раз и подбежал к Фанетте. Она нагнулась его погладить.
– Нептун, ну ведь ты-то знал Джеймса, правда? Ты вчера видел его! Ты сам его нашел! Куда он подевался?
Нептун сел, посмотрел на Фанетту. Затем перевел взгляд на пролетавшую мимо бабочку. После чего, словно утомившись глядеть, поднялся и побрел в тень вишневого дерева. Фанетта проследила за псом и с удивлением обнаружила, что Поль успел вскарабкаться на дерево.
– Поль, ты что, спятил? Зачем ты туда залез?
Поль не отвечал.
– Вишни еще не созрели!
– А я не за вишнями! – крикнул Поль.
В следующий миг он спрыгнул на землю. В руке он держал две серебристые ленты из фольги.
– Вот… – Поль тяжело перевел дух, – это вешают на ветки, чтобы отпугивать птиц.
Он подпрыгнул на месте, подняв облачко пыли, шагнул вперед, опустился на одно колено и протянул к Фанетте руки – ни дать ни взять средневековый рыцарь.
– Моя принцесса! Приношу тебе в дар это серебро, которое украсит твои дивные волосы и отпугнет от тебя всех стервятников! Когда ты уедешь далеко-далеко и станешь знаменитой, оно будет тебе защитой!
Фанетта чуть не расплакалась. Все это навалилось на нее слишком неожиданно. И Джеймс исчез, и с матерью она поссорилась – из-за живописи, из-за отца и из-за всего остального, – и конкурс на носу, и «Кувшинки» она никому не успела показать! А тут еще Поль со своими глупыми выходками!
Фанетта зажала в ладони серебристые ленточки, а второй рукой погладила Поля по щеке.
– Вставай, дурачина.
Он не успел встать, потому что она наклонилась и поцеловала его в губы.
И все же заплакала.
– Кретин. Тройной кретин. Будешь всю жизнь терпеть, что у меня в волосах эти ленты. Я же тебе уже сказала, что мы с тобой поженимся.
Поль поднялся и обнял Фанетту:
– Ладно, пошли. Хватит с ума сходить. Вчера человека убили. А несколько дней назад еще одного. Вот пусть полиция с этими убийствами и разбирается. А здесь оставаться опасно.
– А как же Джеймс? Мы же должны…
