Я молчал, прикидывая шансы. Если я прыгну прямо на него, то точно дотянусь и прикончу, благо, нож под рукой. Но тогда поймаю пули с обеих сторон от сыновей, которые, судя по их виду, с оружием обращаться умеют. Даже если девчата подсобят и бросятся на них, то я точно не уцелею.
Но это не главное. Моя регенерация еще кое-как работала, хоть и сбоила в последнее время. Повезет, восстановлюсь. Да и скорость реакции у меня превосходила всех здесь присутствующих. При удаче, увернусь от выстрелов, но вот если братья решат стрелять в женщин — тут я уже не успею, и в этом был главный затык.
— Сам не видишь? Разбомбили нашу группу…
— А куда ехали?
— Сопровождали заключенных в Заксенхаузен, тут неподалеку. Охрану всю перебили, я один остался.
Нужно произвести хорошее впечатление, а потом воспользоваться моментом, выхватить ружье и завалить хотя бы одного, а при везении — и всех троих.
— Кто они, русские? — углядел он винкели с буквой «S» на груди у женщин.
— Военнопленные, — неопределенно пожал я плечами, — пригнаны на принудительные работы в Германию.
Бауэр смотрел на женщин странным взглядом. Нет, ни желания, ни похоти я не чувствовал, как и ярости или злости. Поэтому до конца и не понимал, что от него ожидать.
— Знаешь, капо, у меня четверо детей, все — сыновья. Двое из них на фронте, двое при мне… пока при мне, молодые еще. Но если эта война продлится дольше, призовут и их.
— Не страшно, что молодые, — оценивающе глянул я на парней, — по виду, они — крепкие ребята, такие нужны в Гитлерюгенде.
— Ничего-то ты не понял, капо… иногда я представляю себе, что мои сыновья вот так же попали в плен к русским. И я очень хочу, если такое случится, чтобы к ним отнеслись, как к людям, чтобы не мучили, дали выжить…
— Там их не убьют, если только бежать не попытаются, — я говорил уверенно, — и пытать не будут. Какие тайны или секреты может знать обычный солдат? Никаких. А издеваться над людьми просто так у русских не принято.
— Поступай с людьми так, как желаешь, чтобы поступили с тобой. Многие из моих знакомых делают вид, что ничего не знают о том, что именно делают с заключенными в концлагерях эсэсовцы, — бауэр подошел ближе и посмотрел прямо мне в глаза, — мол, не знают ни о пытках, ни о расстрелах без суда и следствия. Им проще жить в таком мире, где можно верить газетам и официальной пропаганде. Закрыть глаза на несправедливость, бесчестность и бесчеловечность. Но знаешь, капо, на самом деле они все знают и все понимают. Они же не дураки. Просто так им легче.
Он говорил серьезно, даже торжественно, и я не перебивал, несмотря на то, что ситуация не располагала к долгим дискуссиям. Впрочем, он не оставлял мне выбора. Оружие было лишь у него и его сыновей.
— Нельзя относиться к людям хуже, чем к животным. У людей есть душа, она бессмертна. И за все придется ответить, рано или поздно. Высший суд покажет, жил ли ты праведно или грешил. И тогда мучения души будут длиться вечность… я очень надеюсь, что научил своих сыновей разбирать, что есть добро и что зло…
Он резким движением вскинул двухстволку, целя мне в грудь, и без раздумий нажал на спусковой крючок.
Громко бахнуло, ударив по ушам. Бауэр бил на смерть, прямо в сердце, но я успел уйти с линии огня буквально за мгновение до выстрела.
— Бегите, фройляйн! — крикнул мужик. — Мы с ним разберемся!
Краем глаза я увидел, как его сыновья тоже поднимают ружья, готовые стрелять
Но я оказался быстрее. Мгновение, и я оказался рядом, плавно обошел и ударом ноги подбил бауэра под колени, заставив рухнуть в снег.
Нож уже лежал в моей правой ладони. Левой же рукой я обхватил мощную шею крестьянина в захват, приставил к ней клинок и заорал на его сыновей, которые уже спешили со всех ног на выручку:
— Стоять! Или зарежу!
Братья нерешительно замерли, не желая стать случайной причиной гибели отца.
Впрочем, я тоже совсем не хотел его убивать. Этот человек не побоялся мести властей и попытался освободить пленниц, приняв меня за обычного капо, пособника эсэсовцев. И сыновья были ему под стать — хмурые, но решительные. Готовые отдать свои жизни за совсем незнакомых им людей.
Жаль, как же жаль, что такие люди — даже не исключение из правила, а «неучтенная величина». Единичный случай. Один на миллион.
— Уважаемые! — Настя встала между нами. — Вы хотите помочь? Этот человек тоже. Мы на одной стороне!
— И нечего сразу стрелять, — проворчал я в ухо бауэру. Тот сразу понял, что я ему не враг, расслабился, и я выпустил его из захвата, помогая подняться на ноги.
— Опустите оружие, — шикнул он на сыновей, которые все еще сомневались, — не видите, что ли — это человек!
Потом мы отошли с ним чуть в сторону и обсудили дальнейшие планы. Бауэр назвался Вернером, сказал, что неподалеку у него хозяйство, поля под рапс и коровники. Сыновья помогают, но все равно рабочих рук не хватает. Ему предлагали взять в аренду военнопленных за совершенно смешные деньги, но он отказался. Ненавидит войну, Гитлера и все, что происходит в стране последние годы. Не коммунист, боже упаси, но придерживается понятной идеологии — не причиняй зло и живи по совести.
