– Так не стоит беспокоиться, Анастасий Перфильевич, пустячок, право; пальчик свой слегка уколите да окуните пёрышко в кровушку и подмахните, подпись требуется ваша. А после мы быстро обработаем ранку серой. Знаете ли, у меня завсегда имеется с собой требуемый в подобной обстановке запасец.
– То бишь мне дóлжно расписаться кровью?
Тёмный гость, как сейчас помню, всё неотрывно смотрит мне в глаза и ласково так изъясняется:
–Кровью-кровью, а чем ещё, не колодезной же водицей прикажете, она для другого надобна. Ваша юшка[7] понадёжней всего будет, к чему канцелярщину разводить? Ваши дьяки не зря говорят: что написано пером, то не вырубишь топором. Да не переживайте вы так, раз – и всё. Зачем вам сдалась эта никчёмная душа? Поверьте, и без неё неплохо, даже удобнее! Нет её – значит, нет ни совести, ни отечества, ни долга перед семьёй и друзьями, ни такого глупого слова, как «надо». Вы, милостивый государь, будете ни к чему не привязаны, никому не обязаны, вечно живи ради себя да лишь только услаждайся! Разве, сударь, panem et circenses![8] – не это девиз нынешних времён: поболе хлеба и зрелищ? Ничего не переменилось со времён одного римского пиита, который так мешал нам своими сатирами.
– Ювенал?
– Но вы-то – не тот несчастный адвокатишка, что так любил насмехаться над всеми и в конце концов на старости, в семьдесят лет, за шутки над актёром отправился служить на границу империи, в самое захолустье, в Египет. А вы, милостивый государь, станете беззаботно порхать, как пёстрый мотылёк. Да нет – скорее как восхитительная бабочка, собирающая нектар с прекрасных цветков. А потом я готов проявить всяческое содействие, так сказать, в получении всевозможных наслаждений, коих целый легион. Они неведомы покамест обычному человеку, у коего век-то отмерен – всего-то ничего. Кстати, имеются даже воспрещённые в благородном обществе, но которые бывает, так страждет человек в своих капризах. Имейте это в виду, Ваше благородие, я в вашем полном распоряжении.
– Премного благодарен, милостивый государь, токмо что-то не желаю я пускаться во все тяжкие – у меня, знаете ли, супруга, детки малые, не надобно мне, – любезно отвечаю, а самому хочется умереть прямо на месте…
А гость не унимается, вертится ужом подле меня.
– Странный вы всё-таки, господин Твердовский. Помню, знавал я одного профессора из Лейпцига, весьма образованный человек, заметьте, безмерно жаждал новых знаний для всего человечества, но даже он не устоял от соблазнов… Но я не настаиваю, как изволите, воля ваша…
– Благодарствую за понимание, сударь.
Я умолк; в голове не поймёшь что крутится, как в калейдоскопе или на ярмарочной карусели, всякая грязь в голову из тёмных щелей полезла. Но вскоре совладал с собой и, знаете, сударыня, я ведь мог в эти минуты ещё послать Тёмного гостя куда подальше, но не решился, поразмыслил и понял, что он примет меня за слабака. Гордыня – она меня сгубила.
Анастасий Перфильевич замолк и положил голову на картинно сведённые вместе бледные кисти. Купава тоже безмолвствовала, как воды в рот набрала. Удивительный рассказ Чёрного барина поразил её в самое сердце, давнишний страх от прихода в загадочную усадьбу отпустил, она невольно позабыла и о доме, и о тётушке, о грушах, о том, что ей следует спешить со всех ног на рынок. Она в эти секунды билась над загадкой о своих шагах, которые следует предпринять: то ли ей искренне пожалеть хозяина, то ли, наоборот, осудить да поскорее навсегда покинуть это странное имение, позабыть всё и после обходить за версту здешние места…
Но Купава не удержалась и полюбопытствовала:
– А что в грамоте оказалось написано, вы хотя бы прочитали?
– Пробежал глазами по литерам. Там был незатейливый текст: что, мол, взамен даваемой вечной жизни такой-то господин добровольно вручает Тёмному гостю свою бессмертную душу. А после, Чёрный барин вздохнул и добавил: – «Просто, как подать луковицу и кусок хлеба для побирушки-нищенки».
– И вы, сударь, подписали тот самый договор?
– Да, дитя моё, я согласился и поставил подпись собственной кровью, – с грустью признался странный собеседник. – Немедля внутри меня что-то хрустнуло, будто на миг у меня в грудине затрещала косточка какая-то незначительная или суставчик, а всё, скажу я вам, прочее осталось как прежде, словно ничего у меня и не забирали, а так, выходит, мои опасения и страхи – всего лишь одни пустые разговоры. С тех пор я не старею. Вот так, милое дитя.
Чёрный барин умолк и опустил глаза.
– Сударь, вы до сих пор довольны этой метаморфозой, как говорят поэты?
Анастасий Перфильевич весь передёрнулся и глубоко вздохнул, и по лицу стало ясно, что он не очень-то желал об этом распространяться, но, повинуясь какому-то внутреннему позыву или, скорее, приличию, всё же вновь раскрыл свои уста: