Странный помещик рассмеялся от необычного вопроса и чуть-чуть приподнял брючину – из стоптанной домашней туфли без задника выглядывала самая что ни на есть обычная человеческая нога, под бледной кожей выступали тёмно-синие вены, копыто явно отсутствовало. Желание немедля удрать стало отпадать, и Купава успокоилась.
– А волк правда изъясняется по-людски или вы, сударь, как-то фигурально выразились, как в сказке?
– Истинная правда, сударыня, – зевая, как бы между делом ответил Волк, и в гостиной стало тихо.
Чёрный барин улыбнулся и закивал головой.
– Не пугайтесь, он на самом деле славный малый. Так вы готовы услышать мою исповедь?
– Я, безусловно, вас выслушаю, но я не приходской батюшка, может, вам лучше в церковь сходить – исповедаться и грехи отпустить? Мы с тётушкой всегда так поступаем.
Погодки, братец и сестрица из крайней избы ближнего к городу сельца, Егорка, полных семи годков, и Акулинка, цельных шести лет, повадились в то лето носиться в близкий лес – сладенькой ягодкой лакомиться: то за земляникой, то за малинкой; а тут подоспела пора отведать смачной ежевики да куманики. Матушка с утра отправилась в поле, а батюшка всё нынешнее лето был в разъездах: промышлял извозом на здешних мельницах.
Но тот день не задался: ягод почти не сыскали, детвора лишь только руки исколола в кровь, а досталось так себе, только малая горсточка, губы да ладошки перепачкать.
– Пойдём-ка, Акуля, в Погорелый лес, там, батя сказывал, прямо раздолье что с ягодой, что с грибами.
– А ты отколь дорогу-то знаешь? Не заплутаем как слепые котята?
– Да чё там, мы не малые, не заблудимся, коли леший не заведёт. Перейдём через речку по мосткам, а там сразу и тот самый лес начнётся. Мы прошлым летом с батей после Ильина дня к помещикам Ржевским наезжали, муку с мельницы возили.
– Гляди, Егорка, коль к вечеру домой запоздаем, матушка с нас три шкуры спустит. Да и есть дюже хочется, а в печке с утра в горшке каша осталась.
– Не боись, поспеем, дык, я с собой краюху хлеба прихватил, с голодухи не помрём.
– Ну тады пошли.
Чёрный барин нервно заходил по гостиной из угла в угол, привычно обходя кучи мусора и поломанную мебель, и под ним всё время, будто плачась, жалобно скрипели половицы. Купаве показалось, что при следующем шаге хозяина, прямо сию минуту, весь этот захламлённый особняк от лёгкого сквозняка непременно возьмёт и немедля развалится как карточный домик.
Наконец-то Твердовский остановился, выдохнул и высказался:
– Нет, ни в коем разе, ноги моей там не будет! В нынешний великий век просвещенья и науки, когда достопочтенные учёные, в том числе наши россейские ньютоны, пристально изучают натуру, куда вы меня зовёте, к бородатым невеждам? Ну да ладно, так и быть, вы особа младая, так сказать, зелёная, вам всё простительно. Хотя мне ли об этом рассуждать, тьфу, старому чернокнижнику и пособнику всякой нечисти. Ворочусь-ка я к своей горемычной судьбине, по романному наречию будет – «фатум» или «злой рок».
Помолчав немного, старик продолжил:
– Так, стало быть, давным-давно, милая барышня, моя жизненная авантюра-то и приключилась. Служил, значит, я совсем безусым юношей в Калуге секретарём при самом воеводе, то было ещё при покойной матушке-императрице Елизавете Петровне. Не поверите, имелась у меня даже шитая ливрея, во как! Доводилось встречать курьеров с депешами прямо из Санкт-Петербурга и Москвы. Воеводе, бывало, передам в руки конверт, он сличит сургучные печати, подаёт мне обратно и так любезно сообщает:
– На-ка, братец, продекламируй. У тебя глаза-то новые, не чета моим.