Мне нужно было добраться до павильона номер 483, принадлежавшего Обществу Сервантеса. Однако люди двигались слишком неторопливо, и у меня не было никакой возможности прорваться вперед сквозь толпу. Смирившись, я прошел между двумя павильонами и вышел с территории ярмарки в сторону парка. Там можно было двигаться с гораздо большей скоростью, и я зашагал как можно быстрее, следя за номерами павильонов с их задней стороны, чтобы не пропустить тот, что был мне нужен. В конце концов я его заметил.
Дверь была открыта, и я сразу вошел. Хуан де ла Куэста стоял за прилавком один и разговаривал со старичком, интересовавшимся изданием Кальдерона.
Хуан был одет как всегда: неизменный твидовый костюм с подплечниками и узкий галстук. При виде меня он нервным жестом поправил пластиковую оправу своих очков. Этот человек меньше всего походил на дикаря Калибана.
– А, это вы инспектор… Я могу вам чем-то помочь? Сейчас я немного занят, консультирую покупателя…
– Не беспокойтесь – поговорим, когда освободитесь. Я просто пришел, чтобы поблагодарить вас за помощь. Я уже возвращаюсь в Виторию.
– А, хорошо, тогда подождите немного, и сможем поговорить, – произнес он своим неуверенным голосом. Затем с вежливой улыбкой попрощался со старичком и повернулся ко мне. – Так, значит, я вам помог?
– Да. Вы направили нас на верный путь, где мы нашли то, что искали.
Хуан слегка опустил голову, демонстрируя нечто между смущением и радостью.
– Ну что ж, я очень рад, что снова был вам полезен.
Однако в этот момент он увидел инспектора Мадариагу. Ее невозможно было не заметить в толпе с ее длинной белокурой шевелюрой.
Менсия пробиралась сквозь толпу – в направлении, обратном всеобщему потоку людей, прогуливавшихся по ярмарке. Вдобавок она была не одна – за ней следовали двое полицейских, хотя и в штатском. И этой странной картины – троих людей, пробирающихся против человеческого потока, – оказалось достаточно, для того чтобы в мозгу Хуана де ла Куэсты сработали все сигналы тревоги.
Он схватил меня за талию и притянул к себе. Я не сразу понял, что произошло. И даже не почувствовал боли, когда он ударил меня в бок острым стальным пуансоном, вроде тех, что лежали на столе в его кабинете.
На мне была белая футболка, и на ней тотчас проступила хлынувшая кровь.
Несколько человек, проходивших мимо павильона, заметили меня, окровавленного, и стали кричать, звать полицию, не догадываясь, что полиция была уже на месте.
Инспектор Менсия и двое сопровождавших ее сотрудников с криками «Стоять, полиция!» выхватили оружие и бросились вперед сквозь толпу, где начался хаос.
Я стоял в каком-то оцепенении, словно парализованный. Неужели я должен был умереть так же, как моя мама, – от рук того же человека и от того же оружия? Неужели такова была наша судьба как матери и сына? Быть разлученными сразу после рождения и прийти к одному финалу?
Единственное, что мне оставалось, – попытаться задержать убийцу, не дать ему уйти.
Я изо всех сил вцепился в Калибана – в этого дикаря, которого я наконец увидел перед собой, посмотрев ему в глаза, когда он вонзил мне в бок пуансон. В его взгляде не осталось ничего от робкого владельца типографии; я видел в его глазах ненависть – причем вовсе не холодную ненависть психопата.
Ненависть Калибана была очень старой, личной и имела причину. Он ненавидел мою маму и ненавидел меня – вот что я ясно увидел в нем теперь, и, должно быть, именно это вывело меня из состояния ступора.
Я навалился на него всем телом, крепко стиснув обеими руками. Благодаря этому он не смог нанести мне второй удар или убежать из павильона.
Вскоре появилась инспектор Мадариага в сопровождении двух полицейских. С разбега перепрыгнув через прилавок, она направила пистолет на Хуана де ла Куэсту, целясь ему в голову:
– Хуан, отойдите от Унаи. Вы задержаны.
Ты возвращаешься в особняк Оливьеров, зная, что это последний раз, когда тебе пришлось переступить порог этого дома. Ты должна бежать. Дон Касто, разумеется, устроит все так, чтобы судья проигнорировал доводы о том, что это была необходимая самооборона.
В доме никого нет: Кармен ушла в кино, дон Касто – на дружеских посиделках в «Сиркуло Виториано», а маленький Нико еще не вернулся из своей школы Саградо Корасон.
Есть, однако, одна свидетельница: горничная. Она видела, как ты вошла в дом, и ты специально спросила у нее про Диего. Теперь его имя обжигает тебя, и ты знаешь, что так будет всю твою жизнь: ты убила его, он уже никогда не станет главой семейства, почтенным патриархом, к роли которого готовила его судьба, – и именно ты лишила его этого будущего.
Ты садишься на свою кровать, обхватив колени, и плачешь по нему, по тому Диего, каким он когда-то для тебя был. Ты оплакиваешь его поцелуи и его мечты, в которых он представлял себя Оливейрой, гуляющим по Парижу, куда вы с ним так и не отправились. Вместо этого он предложил отвезти тебя на аборт в Лондон.
Перед твоими глазами все плывет, как в тумане, и все происходящее кажется тебе сном.
