Неожиданно в углу торгового центра, где по-прежнему неспешно прохаживались немногочисленные покупатели, перекрывая нежную фоновую музыку и негромкие разговоры, раздался чей-то панический крик, а потом вперед выпрыгнул долговязый жилистый паренек с лицом, перекошенным в жутком нутряном вопле, с горящими ненавистью глазами и с опускающимся вниз сверкающим, отливающим бронзой мачете в руках.
Скотт Осборн вдоволь насмотрелся и наслушался.
Ему пришлось почти пять месяцев сидеть сложа руки и выжидать, потому что Кармен сказала ему – так надо. Это были месяцы, в течение которых «Кот Булгакова» болтался вдоль берегов обеих Америк, причем сами берега неизменно оставались вне поля зрения, за линией горизонта, будто те борения, которые, по словам Кармен, были близки, но все еще не начинались. Месяцы дрейфа и растерянности. Скотт никогда не видел океана, пока не приехал в Штаты Кольца, и жизнь на борту судна среди волн, когда неделю за неделей не видишь суши, казалась неестественной, невозможной. Он терпел ее, потому что приходилось терпеть, а еще потому, что казалось, оно того стоит, – в те моменты, когда к нему приходила Кармен. Лежа с ней
Но буря все не начиналась.
Вместо этого они ждали, и жизнь на борту плавучей платформы обретала мрачные черты, свойственные выживанию вне дома. Скотт болтался по «Даскин Азул», выискивал, чем заняться, и хватался за любую работу, которую ему давали. Он старался не попадаться на пути Нездешнего – даже теперь, научившись называть его Меррином, теперь, когда его колени больше не дрожали от взгляда в эти пустые глаза, – и не задавать вопросов, если Меррин и Кармен надолго исчезали вместе. Но что-то случилось с воодушевлением, которое он несколько месяцев назад испытал на заброшенном аэродроме, – что-то плохое.
Не хотелось думать, что его вновь покинула вера, нет, только не это. Он молился, молился больше, чем прежде, дома, и просил в основном о наставлении и руководстве, ведь то, что казалось таким ясным на аэродроме, когда его голова была еще перевязана, а страхи в сердце свежи, постепенно, но неуклонно уступало место какофонии противоречащих друг другу голосов, раздававшихся все в той же голове и в том же сердце. Он знал, что Страшный суд близок, и вначале это давало ему ощущение почти высокомерного превосходства перед другими работниками «Кота» и его посетителями, которые на его глазах в неведении проживали, возможно, последние месяцы своих жизней. Но это быстро прошло. Теперь все то же блаженное неведение раздражало– так натирает ноги тесная обувь, – раздражало что-то глубоко внутри, вызывая желание схватить за горло всякого, кто, подобно овце в отаре себе подобных, бродил по торговому центру, таращась на залитые сияющим светом витрины, или тех, кто в перерыв усаживался в недрах «Кота Булгакова» и ржал, рассуждая, что он сделал бы с этой гладкой сучкой Айшой Бадави, окажись она с ним в лифте. Ему хотелось душить их, бить их, разнести вдребезги их идиотскую беспечность, крикнуть прямо в эти лица: «Разве вы не понимаете, настало время! Он грядет, неужели вы не видите! Вы будете взвешены и найдены очень легкими!»[67]
Он давил в себе эти чувства, прятал их глубоко в душе. Молился о терпении, беседовал с Кармен.
Но теперь даже Кармен не была для него тем прибежищем, что прежде. Даже когда они спали вместе, Скотт порой чувствовал ее раздражение, будто он был каким-то пучком водорослей, обмотавшимся вокруг буйка на границе владений Варда. Пару раз после соития она рявкнула на него, конечно немедленно извинившись, сказав, как ей жаль, как она устала, да, она устала ждать тоже, но так все и должно быть, такова уж тяжелая стезя… э-э-э… праведников.
И был Меррин.
