Черный человек полностью

Вера Скотта пошатнулась, и ужас накрыл его не на шутку, взбегал по предплечьям, приподнимал волосы, касаясь их призрачной дланью. Ладони потели, Скотта окутывал холодный страх, будто он стоял над пропастью. Что, если он ошибается? Что, если ошибается Кармен, ошибаются они все? Меррин отсутствовал слишком часто, и Скотт никак не мог узнать, чем он в это время занят. Но когда он возвращался, это не имело ничего общего с явлением Спасителя, грядущего в славе Царя Небесного. Скорее, время с ним походило на виртуал, когда проводишь там время в обществе и-фейса, с одной из тех примитивных базовых моделей, которым ты придаешь индивидуальность уже после покупки, – парни, с которыми он делил ночлег в Вольной Гавани, постоянно так делали. Меррин говорил мало, отвечал на вопросы и того меньше, по большей части сидел в молчании и смотрел на море. Он всегда садился так, чтобы видеть воду; казалось, будто он никогда прежде не видел океана, и какое-то время Скотт испытывал к нему теплое чувство сродственности. Он думал, что это поможет ему стать более достойным учеником и последователем.

Конечно, он знал, что не должен докучать Меррину, уж это-то Кармен ему объяснила. Но время от времени в тесных коридорах и складах «Даскин Азул» он перехватывал взгляд этого человека, не ощущая при этом ничего, кроме нервной дрожи. И никогда не говорил Кармен, не смел сказать, как однажды подошел к Меррину во время его бдения перед океаном и проговорил самым ровным и уважительным голосом, каким только смог: «Да, когда я впервые увидел это, на меня также подействовало. Столько воды в одном месте, это кажется просто невозможным». Меррин повернулся к нему, будто завсегдатай бара, чей напиток он только что пролил, но быстрее, просто нечеловечески быстро. И ничего не сказал, вообще ничего, только пристально смотрел на него такими же пустыми недобрыми глазами, какие иногда бывали у Ночеры, такими, да не такими, потому что на этот раз из глаз смотрело нечто глубокое и холодное, бесконечно далекое от представления Скотта об этом человеке, от всего, что он знал наверняка, потому что Кармен Рен говорила, что это правда, что Меррин действительно пришел сюда, осилив путь через бездну, преодолеть которую не способно ни одно беззащитное человеческое существо. Скотт смог выдержать этот взгляд лишь несколько секунд и все это время чувствовал холод, будто глаза Меррина были открытой дверью в бездну, которую тот преодолел на пути сюда.

Скотт вздрогнул и отвернулся, бормоча сбивчивые извинения.

Он движется, как змея.

Уходя, Скотт услышал, как Меррин вроде бы произнес что-то про губы у жопы, но знал, что этого не может быть, и постарался выбросить из головы. Но то, как Меррин повернулся к нему, стремительность и яд его движения засели в сознании. «Он движется как змея» – эта мысль капля за каплей отравляла Скотта, ее невозможно было примирить с тем, во что он хотел верить.

«Страшный суд не зря зовется страшным, – всегда предостерегал их пастор Уильям. – Думаете, во время своего пришествия Господь будет похож на прекраснодушных либералов из ООН и сразу сделает так, чтобы все возлюбили друг друга? О нет, сэр, он явится как судия, неся возмездие тем, кто осквернил Его дары. Как сказано в Святом Писании, – тут он потрясал в воздухе большой Библией в черной мягкой обложке: – „Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч“[68]. О да, сэр, когда Господь придет, он будет гневным, и те, кто ходил путями неправедными, познают ужас его правосудия».

Скотт способен был понять и принять ужас, но разве Спаситель человечества может двигаться как змея?

Вопросы и сомнения терзали его голову, а Кармен все отстранялась, становилась все холоднее каждый раз, когда они ложились вместе, уплывая все дальше от него. В последнее время она частенько просто не хотела его, а предлоги для отказа казались все менее убедительными. Он чувствовал, что приходит время, когда…

Но вместо него пришел черный человек.

– Ты вообще не лезь, – поспешно одеваясь, огрызнулась Кармен. – Ничего не делай, пока я не позову, ясно? – В дверях крошечной квартирки на нижней палубе она обернулась и с усилием, которое было заметно по ее лицу, произнесла более мягко: – Прости, Скотт. Ты же знаешь, как нам всем тяжело. Я сейчас улажу это, и все будет хорошо.