– Все-то ты, блин, знаешь. А хочешь знать, что для меня настоящий стресс? Так я тебе расскажу. Настоящий стресс – это лежать в долбаной больничной кровати, смотреть в потолок и слушать, как работают все эти аппараты, к которым я подключена, ощущать все эти иглы, которые в меня воткнули, как забиваются легкие, как болит все тело, а пошевелиться невозможно, разве что кто-нибудь подойдет и переложит меня. В сравнении с этим все вокруг, – она слабо махнула рукой в сторону парка, – просто рай какой-то, блин.
Потом она некоторое время молча смотрела на свисающие ветви деревьев и наконец тихонько пробормотала:
– Говорят, там сад. Ну, в раю. Райский сад, знаешь? С фруктами и журчащей водой.
– И девственницами. Да? По семьдесят штук на каждого, что-то в таком духе.
– Женщинам девственниц не полагается, и вообще, они только для погибших за веру. – Она скривилась: –
– Такое впечатление, что у тебя большой опыт, – уцепился за возможность переменить тему Карл.
Это вызвало у нее кривую усмешку:
– Мне довелось откупорить одну-другую в свое время. А тебе?
– Мне ничего об этом не известно.
– Неважно ты выполняешь свой гражданский долг! Кто-то же должен это делать.
Он пожал плечами:
– Ну, может, я еще когда-нибудь внесу свою лепту.
От упоминания о будущем ее улыбка увяла: так на залитую солнцем лужайку ложится тень от пробегающего по небу облака. Она поежилась и сжалась в своем кресле. Карл мысленно отругал себя за промах.
– Я где-то читала, – тихо сказала Севджи, – что лет через тридцать – сорок вирт-формат станет настолько мощным, что в нем можно будет жить. Знаешь, н-джинн просто скопирует целиком ментальный склад твоей личности, и она станет частью системы. А тело можно будет просто усыпить. Говорят, такую жизнь можно будет продолжать после того, как тело умрет. Всего через сорок лет, а может и раньше. – Она безнадежно улыбнулась: – Но для меня это поздновато, да?
– Эй, да тебе эта фигня и не понадобится, – неуклюже попытался отшутиться Карл. – Ты же на небеса собралась, верно? В рай, как ты и сказала.
Она покачала головой:
– Вряд ли я действительно верю в рай, Карл. Если уж хочешь знать правду, я сомневаюсь, что кто-то из нас всерьез в него верит. Мне кажется, в глубине души все считают, что это дерьмо на палочке. Потому-то все так одержимо убеждают друг друга в существовании загробной жизни, ведь если ты не можешь заставить другого человека поверить в нее, то собственные сомнения уж тем более не победишь. А от них так холодно, от этих сомнений. – Говоря это, она посмотрела на него и задрожала. Ее голос упал до шепота: – Как в ноябре в парке, понимаешь? Как будто приближается зима.
Он встал, подошел к ее креслу и изо всех сил постарался ее обнять. Ощущение снова было притупленным, словно на руки надеты бархатные перчатки, словно все это неправда. От нее не исходило живого тепла, но Севджи задрожала, когда Карл вопреки всему сильнее прижал ее к себе, опустила голову ему на грудь и уже не могла увидеть, как он стиснул челюсти, а уголки его превратившихся в тонкую линию губ опустились.
Севджи прожила еще четыре дня.
Это были самые длинные дни, которые он мог припомнить после той недели, когда ждал возвращения Марисоль, веря в него вопреки всему, что сказал дяденька. Тогда он сидел безучастно, как и сейчас в больнице, часами глядя в никуда даже на тех уроках, где раньше был первым учеником. Он сносил телесные наказания со стоическим отсутствием какой бы то ни было реакции, граничащим с кататонией, и не отбивался, понимая, что будет только хуже. Тогда ему очень пригодились уроки тетеньки Читры по управлению болью.
