Черный-черный дом полностью

– Ты знал, – говорю я, когда Чарли поднимается на вершину и останавливается рядом со мной, тяжело дыша. – Ты знал.

Он морщится, протягивает руки.

– Когда ты впервые посмотрела на меня, будучи пятилетним ребенком, я понял все.

У меня должны быть вопросы. Очень много. Но я не могу их задать. Не могу даже думать о них. Это так слишком… Слишком много, чтобы принять все. То, что мама не лгала. То, что пятилетняя я не лгала, не верила в ложь. То, что когда Роберт умер, родилась я.

– Я не знал, как тебе сказать, – произносит Чарли. – Я знал, что на этот раз должен сказать тебе правду. Если я этого не сделаю, ты будешь возвращаться. Как рыбацкая лодка в порт. – Он умолкает. В его глазах блестят непролитые слезы. – Поэтому я попытался помочь тебе увидеть. Но это было так трудно, просто еще одна ужасная ошибка. Это…

Я чувствую внезапную усталость. Опускаю взгляд на кроличьи норы, на этот плоский теплый камень. Розовый, пурпурный, желтый и белый цвета.

– Что означает Tha mi duilich? – Мой голос дрожит, но я чувствую себя совершенно оцепеневшей.

– «Простите меня». Это значит «простите меня».

Я вспоминаю, как имя Уилла сорвалось с моих губ последним дыханием и всплыло наверх из черной воды, оставляя меня внизу. «Простите меня». И рыдание, вырвавшееся у меня, больше похоже на вой. Я падаю на колени, зажимая рот рукой, новые рыдания сотрясают меня одно за другим. «Уилл!»

– Мэгги. Мэгги… – Чарли обнимает меня и прижимает к груди. Он держит меня так крепко, что я едва могу дышать. Его сердце бьется у моего уха, его слезы увлажняют мою кожу. – Прости меня. Мне очень, очень жаль.

Я плачу так, как никогда не плакала раньше. Стоя на коленях в траве и грязи, окруженная волнами Атлантики, цветным ковром и голубым небом с белыми облаками. Я плачу, даже когда голос пропадает, а легкие горят, как будто я тону. Я плачу по Роберту. По себе. И по той пятилетней девочке, для которой никогда не существовало разницы между «я» и «он».

Я останавливаюсь на краю луга и смотрю на белокаменный коттедж с красной дверью и резной деревянной табличкой. Tuathanas Àrd Chreag. Когда я смотрю в сторону «черного дома», то вижу, что кто-то унес птиц, и думаю, не Уилл ли это сделал.

«Посмотреть этому в лицо, – думаю я. – Противостоять этому».

Дверь не заперта, я открываю ее и вхожу в узкий коридор. Уилл сидит за кухонным столом; его плечи ссутулены, длинные ноги вытянуты вперед. Он смотрит на меня, все еще стоящую в коридоре.

– Мэгги…

Я не могу пошевелиться. Я так быстро забыла, каково это – когда я смотрю на него… Когда он смотрит на меня…

– Я не знал о маме. – Голос у него хриплый, глаза обведены красной каймой. – Честное слово. Я ничего не знал.

– Я понимаю. Все нормально. – Я заставляю себя пройти на кухню.

– Не нормально. – Уилл встает. – Ничего из этого не нормально. Это безумие.

Он подходит ко мне, и мне требуются все силы, чтобы не убежать, не отвести взгляд.

– Ты в порядке? – В его глазах яростная тревога. Он протягивает руку, чтобы коснуться моего лица, возможно, моих волос, но затем, поколебавшись, сжимает ее в кулак. – Я был так чертовски напуган, когда увидел тебя… когда увидел, что сделала мама… Прости меня. Я не знаю, что бы сделал, если б…

– Я в порядке, – отвечаю я, пытаясь улыбнуться – но у меня не получается даже отдаленно.

– Ей гораздо хуже, чем я думал. Неудивительно, что Юэн был на нервах. Он, наверное, уже до смерти перепугался, что она скажет правду, разоблачит всю их гребаную ложь… – Уилл качает головой. Смотрит на меня умоляющим взглядом. – Она по-своему пыталась защитить меня.

– Я знаю.

– Мне чертовски жаль, Мэгги.

И на этот раз он касается моего лица. Пальцы у него теплые. Когда Уилл придвигается ближе, он – все, что я могу видеть, обонять и осязать. И мне приходится отступить. Мне приходится отступить так быстро и далеко, что я снова оказываюсь в узком коридоре и крепко держусь за раму кухонной двери.

Страдание в глазах Уилла усиливается.

– Что случилось?

Я не знаю, что сказать. Как ответить. Как сказать ему, что Кора была права, защищая его. Что когда-то я была другим человеком. Когда-то я была Робертом Ридом. Когда-то я была Эндрю Макнилом. Его отцом. И поскольку я твердо решила взглянуть всему этому в лицо, противостоять этому – противостоять всему, от чего я хочу убежать, – от этого уже не спрятаться. Нельзя притворяться, будто ничего не изменилось. Делать вид, будто то, что есть между мной и Уиллом – эта связь, ничего похожего на которую я ни с кем другим никогда не испытывала, – осталась незамутненной. Если знать то, что я знаю – то, во что мне остается только верить, – эта связь всегда будет полна мути. Она будет неправильной. Я смотрю на Уилла, и любовь, которую я испытываю к нему, мучительна. Невозможна.

– Ты – Кейлум.

Он вздрагивает, отворачивается от меня, запускает пальцы в свои и без того растрепанные волосы. Голос у него яростный, но срывающийся от отчаяния.