Черный-черный дом полностью

– Да. С ним всё в порядке?

Чарли вздыхает – болезненный, неровный вздох, который заставляет меня чувствовать себя странно, как будто я снова вступила на небезопасную почву.

– Я не могу продолжать лгать тебе, – говорит он. – Я не могу продолжать говорить тебе правду, в которой так много лжи, что она может оказаться и не правдой вовсе.

Затем лезет в рюкзак и достает широкую деревянную коробку.

– Чарли… – Я понимаю, что качаю головой и отступаю от него в сторону обрыва. – Не надо больше…

Но он протягивает мне коробку, и я беру ее.

– Она принадлежала Роберту, – поясняет Чарли, хотя я не спрашиваю. – Я нашел ее здесь, много лет назад. В одной из этих старых нор.

Я опускаю взгляд на коробку. На ее крышке неуклюже выцарапаны три слова на гэльском языке – должно быть, на гэльском. Tha mi duilich. Меня парализует чувство нарастающей тревоги; я не могу ничего делать, кроме как перечитывать эти слова снова и снова.

– Открой, Мэгги. – Голос Чарли звучит странно, незнакомо.

Петли крышки коробки скрипят так, что я вздрагиваю. Внутри лежат два черных мешочка. Больший – тяжелый, из плотно сотканного холста. Я задерживаю дыхание, когда достаю лежащий в нем предмет. Это металлическая рамка в форме буквы Y, к которой прикреплена плоская черная резинка. Рогатка. Я бросаю взгляд на Чарли, кладу рогатку и коробку на землю и достаю мешочек поменьше, бархатный, мягкий и шуршащий. Дрожащими пальцами растягиваю шнурок и высыпаю содержимое в ладонь. Полдюжины осколков розового кварца. Как раз такого размера, чтобы поместиться в матерчатый «карман» рогатки. Такие же плоскости и острые грани, как у кулона, который я чувствую, когда он давит на мою ушибленную грудину. И мое сердце – сердце, которое перестало биться меньше суток назад, – начинает колотиться так сильно и быстро, что я задыхаюсь, роняю мешочек и камни на землю.

– Мэгги…

Я стряхиваю с себя руки Чарли и отступаю к обрыву. Когда колени окончательно подгибаются, с радостью отказываюсь от попыток встать.

– Мэгги!

Я думаю о том дне на Большом пляже с Чарли в начале весны, когда остров снова оживал, как и я. «Ты нашла его здесь, знаешь ли. На этом пляже. Ты убежала, и твоя мама чуть с ума не сошла. А потом мы нашли тебя у восточных обрывов; ты держала этот кусочек кварца, как будто это был золотой самородок».

– Мы были в шоке, – продолжает Чарли тем же странным голосом. – Я говорил тебе об этом. Но я не… я не объяснил, как… время словно остановилось. После того как Роберт сделал то, что сделал, после того как мы сделали то, что сделали, и его не стало, все как будто… остановилось.

Я слышу, как он подходит ближе, но не поднимаю глаз.

– Мы не могли решить, что делать, – никто из нас. А потом стало слишком поздно – мы ждали слишком долго, мы не могли ничего рассказать полиции, даже если б захотели. Мы привели в порядок дом; мы похоронили Лорна. – Голос Чарли срывается. – Нас разбудил шторм. «Молот Моря». Самый сильный весенний шторм, обрушившийся на западное побережье за последние два десятилетия. И мы… Помоги нам Господь, мы увидели в этом шторме возможность. Роберт так и не вернулся. Его нигде не выбросило на берег. Он просто пропал. И вот. Мы решили сказать, что и он, и Лорн погибли во время Òrd na Mara.

Я зажмуриваю глаза, пытаясь ухватиться за спокойствие этого места, за его тишину, но это все равно что пытаться ухватиться за дым. За отрыжку от огня, в котором сгорает все, что у меня есть.

– Роберт умер в другую ночь, – шепчу я. – В другой шторм.

Я слышу, как Чарли сглатывает.

– Да.

– Сколько дней оставалось тогда до фестиваля?

Когда он не отвечает, я заставляю себя посмотреть на него. Он смотрит на меня, усталый, измученный. Старый.

– Чарли. За сколько дней до фестиваля он умер?

Он закрывает глаза.

– За пятьдесят три.

– За пятьдесят три? – У меня вырывается что-то среднее между всхлипом и смехом. Пальцы немеют, когда я прижимаю их к губам. – Какого числа?

Чарли испускает долгий, судорожный вздох. Он протягивает ко мне руки ладонями вперед, но не приближается больше ни на шаг.

– Пятнадцатого февраля.

Мой день рождения.

Я отшатываюсь назад, поднимаюсь на ноги.

– Нет. Нет! – И начинаю карабкаться, взбираться почти ползком вверх по обрыву к его вершине, не обращая внимания на Чарли, выкрикивающего мое имя.

На вершине ветер свирепствует, как никогда, и я приветствую его ярость. Смотрю вниз. Шторм не только прорезал глубокие раны на песке Большого пляжа, но и изменил топографию дюн и береговой линии – настолько, что это уже не похоже на то же самое место, на тот же самый пляж. Как будто это пародия. Замена. Я смотрю на Атлантику. Тихая и ровная под белыми облаками. Чистая и бирюзово-голубая. То яркое воспоминание на белом фоне. Сжатые кулаки, хрип в горле, горячие слезы…

«Я Эндрю Макнил. Я Эндрю Макнил. Я Эндрю Макнил!»

Мама, с этим светом в глазах, с этой безмятежной улыбкой. «Да, это так».

А потом я смотрю на запад, в сторону Роэнесса, на низкую серую тень от домика Сонни. Знал ли он? Знали ли они все?