– Ему не нравилось ловить донных рыб, таких как пикша или треска, но это было во время запрета на ловлю сельди, и выбора ни у кого не было. И очень скоро им пришлось уходить за пределы прибрежных вод, чтобы найти их.
Чарли только кивает. Проводит пальцем по ободку своего почти пустого стакана.
– За день до того, как они ушли, мне исполнилось десять лет.
Торф прогорел до дымящихся углей. По коже ползет холодок. Мама тогда испекла бисквит и завернула в коричневую пергаментную бумагу две увесистые энциклопедии: одну – археологическое исследование Скара-Брей, другую – «Мифология и легенды Древней Скандинавии, том II». Она опустилась на пол в кухне и прижала тыльные стороны холодных пальцев к моей щеке.
«Спрячь их от своего папы. Скажи ему, что я подарила тебе вот это».
Удочка со спиннинговой катушкой, прислоненная к задней двери.
В тот вечер, пришвартовав лодки в Нэ-Бай, отец вернулся в дом и поднялся в мою комнату. И когда он застал меня за чтением одной из тех энциклопедий, то не стал отбирать ее у меня, не стал вырывать страницы из корешка. Он даже не расстегнул пряжку и не вытащил ремень из поясных петель. Просто смотрел на меня жестким, тяжелым взглядом и наблюдал за мной так долго, что меня начало трясти. На следующее утро, проследив за отплытием лодок, с холодным комком в желудке я спустился вниз и обнаружил, что удочка по-прежнему прислонена к задней двери… разломанная на три части.
– Они ушли далеко. Может быть, до самого края континентального шельфа, хотя был уже конец сезона и надвигались штормы, – говорю я Чарли. – Его экипажи всегда доверяли ему в том, что он правильно настроит снасти и обеспечит высокую скорость буксировки невода. Он знал глубины моря и места лова, местные приливно-отливные течения. Никто не был лучшим рыбаком, чем он.
Я опускаю взгляд на стол. На свои пальцы.
– Но погода изменилась. Небо стало темным, как ночью. Солнце стояло по-зимнему низко. От его отражения в море слезились глаза.
Я хорошо помню обрушившиеся с неба струи дождя, подобные булавочным уколам, от которых песок становился черным. Ветер, сильный и дикий. Пятьдесят, а потом шестьдесят узлов. Море, белое от гребней тяжелых волн. И этот солнечный свет – линия яркого серебра под мрачным шевелящимся небом и над мрачным вздымающимся морем.
– Когда они вернулись, был уже вечер. Из-за отлива и бурных волн они не могли зайти в Нэ-Бай, поэтому обогнули мыс и направились в бухту под деревней…
Я умолкаю. Мои руки начинают дрожать. Я помню, что воздух пах дымом, сладко и резко. А потом с неба начали падать молнии, зубчатые пики далеко на горизонте. Тогда, стоя один на берегу, я не испытывал страха. И больше не злился. Не злился так, как злился в то утро, следя за уходящими силуэтами кораблей через окно, обводя их пальцем на запотевшем окне и видя сгорбленную фигуру отца в рулевой рубке «Ахкера». Но в моем сердце возникло нечто слишком огромное и странное даже для благоговения, когда я увидел первое судно, пытающееся обогнуть Ардс-Эйниш.
– Маяк на мысу не горел. Не предупредил их. Поэтому они подошли слишком близко. Переднее судно разбило о камни еще до того, как они смогли обогнуть мыс. Остальные два не бросило прямо на скалы, но они распороли кили о подводные камни и стали набирать воду. К тому времени, как достигли бухты, они уже тонули.
Я недолго пробыл там один. Ардшиадар и Эйниш всегда были наготове во время штормов, если корабли всё еще оставались в море. Как будто молния была сенсорной бумагой, а гром – сиреной. Над утесами нарастал шум и усиливалось золотистое сияние, а потом гребень заполнился людьми; лучи их фонариков устремились к горизонту, в море, подсветили потухший маяк – черную башню, похожую на тень, на силуэт, выжженный на стене. Я помню, как раздался крик, всего один и совсем не громкий – слабый, высокий и короткий, – когда люди заметили поблизости от берега два оставшихся судна. Одним из них был «Ахкер»: даже в темноте я распознал силуэт и цвет жестокой ярости моего отца, его решимости.
Потом мужчины спустились на пляж, чтобы помочь тонущим выбраться. Женщины остались на утесах, чтобы наблюдать и светить фонарями и лампами. Возможно, все сложилось бы по-другому, если б сейнеры не пробороздили уже по камням, распоровшим их корпуса. Может быть, рыбаки сумели бы невредимыми пробиться сквозь шторм и пенную полосу прибоя. Но оба корабля были погружены в воду почти до бортов, море захлестнуло их и поглотило всего в нескольких сотнях футов от берега, сметя всех людей за борт и швырнув их обратно в глубокую воду. Не был спущен ни один из спасательных плотов; они были крепко принайтованы к своим гнездам, чтобы во время качки не упали за борт – и в итоге утонули вместе с кораблями.
