– Это ужасно. – Фиона вздыхает, качает головой, а затем поворачивается обратно к кассе и покупательнице. Я запоздало понимаю, что это Айла; она быстро кивает мне, прежде чем наклониться и поднять две полные холщовые сумки. Все остальные возвращаются к своим покупкам, и тишина сменяется тихим и приятным гулом голосов.
– Тебе помочь? – спрашивает Фиона, трогая Айлу за локоть.
– Ах, нет, всё в порядке, Фиона.
Я беру корзину и бросаю в нее все съедобное так быстро, как только могу. Когда огибаю последний ряд, то с досадой вижу, как Шина расставляет на полке банки с супом. Останавливается, как будто испуганная моим появлением, и я подозреваю, что она, вероятно, единственный человек в магазине, который не был свидетелем случившегося снаружи. Шина хмурится и расправляет плечи, после чего ставит банки на пол и поворачивается ко мне лицом.
А потом не говорит ни слова. Я откашливаюсь, неловко переминаюсь с ноги на ногу, ручки корзины впиваются мне в ладонь, а она все еще молчит. Просто продолжает смотреть на меня. Я чувствую смутное раздражение, но после Донни и Коры у меня нет ни малейшего желания ввязываться в очередную конфронтацию с кем-либо еще. Вместо этого я не глядя беру что-то с ближайшей полки и поворачиваюсь, чтобы уйти.
Шина делает такое быстрое движение, что я едва не вскрикиваю, когда ее пальцы смыкаются на моем запястье, заставив меня обернуться.
– Когда я сказала, что ты должна уехать, это было не только ради моих мамы и папы. – Она говорит тихо, едва ли не шепчет. В ее глазах все еще читается враждебность… может быть, даже какая-то доля того страха, сияющего и темного, который я видела в тот вечер, когда Алек напал на меня у телефонной будки. Она опускает взгляд на мое запястье, моя кожа вокруг ее пальцев побелела. – Здесь ты не в безопасности.
– О чем ты говоришь? – Я стряхиваю ее руку, чтобы она не заметила, как участился мой пульс.
– Я не знаю. Просто чувствую это.
И это так похоже на мамины слова: «Такие люди, как мы, Мэгги, должны прислушиваться к своим плохим предчувствиям», что я вздрагиваю и отступаю назад.
– Что это значит?
Но Шина только пожимает плечами, ее глаза блестят.
– Это значит, что ты должна уехать.
Злость наконец-то приходит мне на помощь.
– Это все из-за Уилла? – говорю я и чувствую прилив мелкого удовлетворения, когда ее щеки краснеют, а руки сжимаются в кулаки.
Келли подходит к концу ряда, и ее лицо застывает, когда она переводит взгляд с Шины на меня.
– Всё в порядке?
– Всё хорошо, – говорю я, хотя улыбка, которую я ей дарю, больше похожа на гримасу. – Все отлично.
Еще не наступил полдень, но я уже вымотался. Овцы буйные и шумные, а дождь холодный и неумолимый. Под такой же дождь я проснулся в утро похорон. Сегодня этот день кажется мне совсем недавним. Он кажется совсем недавним с той ночи в «Похане Чарли». Похмелье не покидает меня до сих пор. Оно стучит в висках, не дает мне покоя.
Я помню, как стоял у окна своей спальни, когда по главной улице несли гробы. Я рисовал их очертания на запотевшем окне – их было гораздо легче вычертить, чем силуэты трех сейнеров, снаряженных для рыбной ловли.
– Почему ты еще не одет? Мы должны спуститься вниз!
Лицо мамы было бледным, хотя от гнева на скулах проступили два красных пятна. Ее черное церковное платье обнажало костлявые ключицы и собиралось пустыми складками на талии. Всего за две недели она сильно похудела. Я уже не мог вспомнить, как выглядела ее улыбка.
Я снова уставился на медленную, мокрую процессию. Я не слышал голосов скорбящих, но видел их лица: осунувшиеся, как подтаявшая восковая свеча, обращенные к мрачному небу, искаженные потоками дождя на стекле. И я слышал, как волынщик, уже пройдя мимо и скрывшись из виду, заиграл «Возвращение домой».
Если мой отец или кто-то из его рыбаков встречал священника по пути к судам, они разворачивались и возвращались домой. И, боясь разгневать кельтских морских богов, священника можно было называть только «человеком в черном плаще», а его церковь – «колокольней». На борту рыбацкого судна нельзя было читать молитвы. Вместо этого с носа плескали в воду виски, а палубу посыпали солью. И каждую весну отец освящал лодки, поджигая ведро, полное старых тряпок, смоченных в дизельном топливе, и нося его по всем палубам, наверху и внизу, окуривая каждый уголок судна. Это было то же самое, что вырезать на киле северные руны или принести жертву Ньёрду, богу рыбной ловли и моря. Такая же вера, такая же надежда на что-то незримое. Между нами было нечто общее, чего он предпочел не замечать.
– Это я виноват.
Поскольку мама знала, почему я не одет. Почему не могу спуститься вниз. Почему не могу пойти в церковь и сидеть рядом со всеми этими гробами, со всеми этими людьми. Я
