– Нам придется поторопиться, – говорит он, сталкивая пару шин с брезента и пытаясь удержать его, пока вокруг нас воет ветер. – Он и так слишком долго находился под открытым небом.
Я ожидаю увидеть кости. Ведь это, в конце концов, курган. Но когда Джаз открывает траншею, я вижу труп, тело человека. Я едва не отшатываюсь, но не от страха или отвращения, а от чего-то другого – чего-то, чему я не могу дать названия. Тело лежит на правом боку, свернувшись в позу эмбриона, и закрывает лицо руками. Конечности и туловище грязно-коричневого цвета. У него есть волосы, темные и свалявшиеся, прилипшие к черепу. Пальцы сжаты в кулаки, как у меня. Когда Джаз снова опускает брезент над траншеей, я чуть не выхватываю край полотнища у него из рук.
– Потрясающе, правда? – Его глаза все еще сияют. – Просто потрясающе.
– Как…
– Тело мумифицировано. Профессор Хиггинс считает, что оно было закопано в торфе, прежде чем его похоронили здесь. – Он ухмыляется. – Я имею в виду, это чертовски удивительно. Он выглядит так, будто его могли похоронить год назад, верно? Но всё – все артефакты, которые мы нашли на данный момент, – относится к позднему бронзовому веку. Ему должно быть три тысячи лет. – Его глаза расширяются. – По меньшей мере.
Я смотрю вниз на дождь, барабанящий по брезенту и уже образующий лужи. Мое сердцебиение замедляется, но кожа все еще стянута, мышцы напряжены.
– Как он умер?
– Мы не знаем точно. У него на черепе след от удара тупым предметом. На туловище, возможно, ножевые ранения. Нужно провести углеродный анализ костей, и тогда мы сможем установить достоверную причину смерти. Выясним точно, был ли он убит. Узна́ем, почему.
Но я знаю почему. Я думаю об этих коричневых кулаках, закрывающих его лицо. О кожаных ремнях вокруг его запястий. Вспоминаю все книги, которые читал в детстве. Так поступают люди. Они всегда так поступали. Чтобы защитить себя и тех, кого они любят. Гнев, насыщенный и глубокий, как печаль, обжигает мою кожу и замедляет биение сердца. Я вспоминаю, как мой отец разреза́л брюхо рыбы и разбрызгивал ее кровь над волнами.
– Что сказала тебе Шина? – спрашивает Келли. – Ты выглядишь расстроенной.
– Ничего особенного. – Я пытаюсь пожать плечами, но не могу забыть, как смотрела Шина, говоря: «Здесь тебе небезопасно». – Просто еще раз сказала, что я должна уехать.
– Не обращай на нее внимания. Боже, она ужасная зануда!
Солнце уже выглянуло, но все еще прохладно, и все столики для пикников за пабом пустуют. Мы выбираем один поближе к огороженному краю скалы, с видом на узкий пролив и остров Льюис.
Фрейзер бежит к нам.
– Смотрите! Смотрите! Я нашел еще одну витую ракушку. – Он разжимает руку и протягивает ее Келли. – И в ней что-то есть.
– Это очередная улитка, – говорит Келли. – Просто положи ее обратно и будь очень аккуратен, хорошо?
Когда он исполняет ее указания, она корчит мне недовольную рожицу, и я смеюсь. Я вижу беленые коттеджи Лонгвика на другой стороне дамбы и узкий каменный мост, по которому мы с Джазом проезжали, когда я только прибыла. Тени облаков медленно перемещаются по серым скалам и коричнево-фиолетовым болотам.
– Давай, Фрейзер, садись и обедай, – приказывает Келли, открывая контейнер «Тапперуэр», и протягивает мне сэндвич. – Бекон, яйцо и коричневый соус. Полная гадость.
– А там что? – Я указываю на очередной пляж с белым песком чуть дальше по противоположному берегу. Он гораздо меньше, чем Лонг-Страйд или Большой пляж, больше похож на бухточку или небольшой залив.
– Холлоу-Бич, Пустой пляж, – говорит Келли. – К нему не ведет ни одна дорога, так что спускаться туда тяжело.
Это название крутится у меня в голове, пока я не вспоминаю слова Чарли, сказанные в доме Айлы.
– Это тот самый пляж, где после шторма нашли ялик малыша Лорна.
– Правда? – Келли смотрит в сторону пролива. Она вздрагивает. – Жутковато, как мне кажется… Как те монументы у Лонг-Страйда.
– Я хотела спросить – ты разговаривала со своими родителями с прошлых выходных? Спрашивала их о Роберте?
Келли перестает есть, ее сэндвич застывает на полпути ко рту.
– Нет. Извини.
– Они, должно быть, переехали в Блэкхауз вскоре после смерти Роберта, – говорю я, чувствуя, что начинаю проявлять назойливость или действовать на грани дозволенного, как в тот день в коттедже Айлы.
– Да. То есть я, конечно, не помню этого – мне было около двух лет. Но да, они купили дом у Юэна Моррисона где-то в девяносто четвертом, по-моему. Как я уже говорила, отец хотел стать фермером; бог весть почему это взбрело ему в голову.
– Но разве ты не говорила, что твои родители покинули Килмери в девяносто пятом? Ты знаешь, почему они это сделали?
