Воздух холодными вихрями кружится вокруг моих ступней и лодыжек, заставляя меня дрожать и трепетать. А позади меня все отчетливее слышится постукивание когтей по линолеуму, по камню. Звон бьющегося стекла. Голоса, сигнал тревоги. Так много шума, что мне приходится прижать ладони к ушам – до боли. Пока свет не превращается в темноту, а тишина – в долгий крик.
«Ты должна мне поверить, Мэгги!»
– Эй, все хорошо. Все хорошо.
Уилл обнимает меня сильной рукой; его свободная рука убирает влажные волосы с моего лица, пока я моргаю от слишком яркого солнечного света. Тяжело дышу – сначала слишком тяжело, чтобы заговорить, чтобы сказать ему, что со мной действительно все хорошо. В ночных кошмарах нет ничего нового. Вместо этого я позволяю ему обнять меня, успокоить, пока не вспоминаю, что именно так позволяла поступать Рави в самом начале, до того как мы оба смирились с тем, что моя потребность в утешении – это такая же рутина, как вынос мусорных контейнеров во вторник.
Я вспоминаю, как просыпалась от страшных снов, где были тени, камни, трава и вой ветра, с саднящим от крика горлом. И мама вбегала в спальню, привлекала меня к себе на колени, растирала мою липкую горячую кожу и прижимала к себе так крепко, что я едва могла дышать. «Все хорошо, милая. Ты дома. Все хорошо. Все хорошо».
Я отстраняюсь.
– Я в порядке. – Я пытаюсь улыбнуться. – Прости.
В улыбке Уилла чувствуется сомнение. Его взгляд обеспокоен и насторожен. То, что я ненавижу. Я не хочу, чтобы он так смотрел на меня.
Я приподнимаюсь на колени и опускаюсь на его бедра, сильно прижимаясь к нему. Он несколько секунд позволяет мне так сидеть, прежде чем перевернуть меня на спину, теплым телом навалившись сверху – это что-то новое для нас.
– На этот раз сделаем по-моему.
Уилл двигается медленно, его взгляд не отрывается от моего лица, его руки словно клетка, и на мгновение клаустрофобия для меня берет верх над удовольствием. Он целует меня в течение долгих мучительных минут, лаская меня до тех пор, пока моя кожа не становится горячей. Когда я чувствую, как он входит в меня, почти болезненно, но не совсем, почти избыточно и недостаточно, я наконец тянусь к нему, привлекая его ближе, пока расстояние между нами не исчезает совсем. Закрываю глаза, слыша свое имя в его дыхании, горячем и неровном. Отдаюсь его потребности, которая внезапно становится безумной и предназначена только для меня. Ему не нужен никакой контроль.
Когда я кончаю, наслаждение уносит меня так далеко от боли, как никогда прежде, и я целую его снова и снова, провожу пальцами по его спине, пока он кричит и содрогается. Валится на меня, губы беззвучно скользят по моей шее, и я крепче обнимаю его, его тело теперь тяжелое и горячее. Наше дыхание сбивается. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, и я не хочу смотреть в ответ, но смотрю. Потому что это не просто секс. Я знала это три дня назад; сегодня я знаю это наверняка. Это нечто гораздо большее, чем просто секс, чем способ отвлечься, чем утешение, – и Уилл тоже это знает.
Когда он наконец перекатывается в сторону, я закрываю глаза.
– Нужно, чтобы у тебя почаще заканчивался сахар, – говорит Уилл в конце концов. Он смотрит в потолок, и голос у него легкий, в нем звучит улыбка. Это дает нам обоим возможность прийти в себя.
Я думаю о мертвой вороне. О возможном преследователе. О пожаре. И знаю, что скажет Уилл. Он попытается рационализировать, смягчить ситуацию; он попытается успокоить меня. Это не сработает. Наоборот, это заронит в его разум семя, маленькое, но упрямое, которое прорастет, когда я в следующий раз скажу ему, что что-то случилось. И он начнет сомневаться, так ли это на самом деле.
Я улыбаюсь в ответ.
– Я совершенно не умею покупать сахар. Это проблема.
Уилл переворачивается на бок и снова придвигается ко мне, подперев голову рукой. В комнате тепло, мы укрыты простынями до пояса. Я смотрю на его тело, такое сильное и стройное, уже знакомое мне; веснушки на плечах, темные волоски на фоне бледного живота.
Он усмехается моему пристальному взгляду, проводит пальцем по моей челюсти, ключице.
– С моей точки зрения – не проблема. С того места, где я сейчас лежу.
– Это твой отец?
Он улыбается мне еще несколько секунд, а затем поворачивается и смотрит на маленькую фотографию в деревянной рамке, прислоненную к прикроватной лампе. На фотографии – загорелая и намного более молодая Кора в джинсах и клетчатой рубашке, стоящая рядом с высоким темноволосым мужчиной с потрясающими голубыми глазами Уилла.
– Да.
– Он похож на тебя.
Уилл поджимает губы.
– Это все, что я от него получил. Это и телефонный звонок раз в несколько лет, когда он вспоминал о моем существовании.
– Расскажи мне о школе для мальчиков в Скотстоуне.
– Там были горгульи и башенки. Мы вставали в пять часов утра, по субботам играли в регби, по воскресеньям ходили в церковь. Обалденнее всего было то, что мой сводный брат, Иэн, жил в той же дрянной общежитской комнате, что и я, и прекратил причинять мне неприятности, только когда я стал достаточно большим, чтобы сделать его жизнь еще хуже.
