Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к его щеке, провести по контуру уха – я хотела сделать это еще тогда, когда он рассказывал о своем отце. Об отце, который ему якобы безразличен – но при этом его фотография стоит рядом с кроватью Уилла.
– Тебе там было плохо…
Уилл прижимается губами к моей ладони, и я чувствую его улыбку, когда он кивает.
– Никто никогда этого не понимал. – Отстраняется и берет меня за руку. – Мы снова говорим обо мне.
Я пожимаю плечами.
– И что?
– Мэгги!
Я вздыхаю.
– Уилл.
– Приходи в Особняк на обед. Я хочу, чтобы мама и Юэн познакомились с тобой как следует.
Паника стягивает мою грудь, как ремень. Уилл садится и бросает взгляд на задернутую штору, все еще ярко подсвеченную утренним солнцем. Возможно, он воспринимает мое молчание как поощрение, потому что его улыбка становится только шире.
– Приходи ради меня. В среду мама была не в себе, но так бывает не всегда.
Это оно и есть. Самая главная причина, почему я не могу прийти.
Я качаю головой. Смотрю вниз на наши сцепленные пальцы, его большой палец проводит по моим костяшкам.
– Эй. – Резкий тон его голоса заставляет меня поднять глаза. Он смотрит на меня не мигая. – Ты можешь рассказать мне все что угодно.
– У меня биполярное расстройство.
И когда выражение его лица не меняется, когда он просто продолжает прикасаться ко мне, я продолжаю. Я пытаюсь сделать еще хуже. Рассказываю ему все, что рассказала Келли, и даже больше. О маме, обо мне, о том, что случилось в крематории, о Модсли.
– Мне очень жаль, – говорит Уилл. И когда я набираюсь смелости и снова смотрю на него, в его глазах нет жалости. Это внезапно приводит меня в ярость, мне хочется выбить из него понимание. Он ни о чем не догадывается.
– В тот день я была невменяема, Уилл. Я была сумасшедшей. И это может случиться снова. В твоей жизни этому не место. Особенно с учетом того, что твоя мама больна. Поверь мне. Тебе это не нужно.
Потому что на девяносто девять процентов я знаю, когда я не в себе, знаю даже, когда это наступает. Но тот один процент, на который я этого не знаю, никуда не делся. Он делает ситуацию ненадежной. Этот один процент есть. И после того дня в крематории Хизер-Грин я не могу доверять своим расчетам. Я не могу доверять себе. Я не могу доверять даже тому, во что хочу верить, на что надеюсь – тому, что хотела бы считать правдой.
– Уверен, это тяжело, – произносит Уилл, качая головой. – Плохо. Но это не одно и то же. Маме будет становиться только хуже. – Яростная вспышка омрачает его взгляд. – Вот и всё. Это так. Ей будет только хуже.
– Прости. – Мне легче не смотреть на него, поэтому я смотрю на яркий квадрат света за занавеской. Вижу мамино лицо – худое, белое, изъеденное тенями. «Оно так близко – я знаю это. Боль сведет меня с ума, Мэгги. Она вернется и сведет меня с ума. Я знаю это. Я вижу это». – Я убила ее, – говорю я. – Мою маму. Я помогла ей умереть.
Я не знаю, что со мной. Почему я говорю это – выплескиваю на него это ужасное признание, хотя никогда раньше не говорила об этом. Я чувствую себя разобранной на части. Может быть, это и есть та новая
– Врачи сказали, что она идет на поправку. Химиотерапия помогает. Мама все еще была неизлечимо больна, но ее прогноз составлял уже не месяцы, а годы. Однако она им не верила. Она считала, что ей остались считаные недели. Она говорила, что видела свое будущее, а врачи либо лгут, либо ошибаются. Что она умрет ужасной, медленной, мучительной смертью, если я не помогу ей справиться с этим.
И сразу же я снова оказываюсь в той комнате: темнота, серебристая нить света, мамина кровать, маленькое окно с проволочной решеткой. Я чувствую ее затхлое, кислое дыхание. Слышу эти длинные качающиеся трубки; бесконечное «кап-кап-кап» жидкости в темноте. По телу разливается жар, мерзкий и обжигающий. Флакончик дребезжит, когда я его открываю. Все таблетки, которые она запасла дома после стольких операций. Потому что она знала. Она видела. И когда я колеблюсь, когда снова начинаю говорить нет, она сжимает мои пальцы в своих, холодных и твердых. Вьющиеся прядки волос на висках и эта безмятежная полуулыбка… «Пожалуйста, Мэгги. Ты должна мне помочь. Ты должна поверить мне. Заставь это уйти».
И я чувствую влажный жар от слез, которые стекают с моего подбородка и впитываются в рубашку, когда я вытряхиваю все эти таблетки в ладонь.
– Я сделала это, – с трудом говорю я Уиллу, моргая от яркого дневного света за занавеской. – Я помогла ей. Просто потому, что она попросила меня об этом. В больнице думали, что она сделала это сама. То есть она могла, понимаешь? Могла. Она просто… она хотела, чтобы мы сделали это вместе. Она хотела, чтобы я была рядом.
