Черный-черный дом полностью

– Ладно, Локки, – говорит Келли, закатывая глаза, и по ее тону понятно, что он для нее не только детектив из полицейского участка Сторноуэя.

В доказательство этого на его щеках проступает румянец, детектив убирает блокнот в карман и, сложив руки на груди, смотрит на меня, приподняв брови.

Мне не следовало звонить в полицию сегодня утром. Я знала об этом еще до его приезда. И все в деревне теперь, несомненно, тоже знают. Но я сделала это, не подумав. Я проснулась раньше Уилла, дошла до телефонной будки в Бларморе и позвонила в полицейский участок Сторноуэя, даже не подумав о том, что этого делать не следовало. Я сделала это не потому, что мне было страшно. И не потому, что переживала, будто все это мне померещилось: вдруг я просто забыла, что не погасила огонь в камине и не поставила на место решетку. Я сделала это, потому что надеялась. Надеялась, что за мной действительно кто-то охотится. Что кто-то пытается заставить меня уехать. И этот «кто-то» – как бы нелепа ни была эта идея и надежда – побывал в «черном доме» не один, а два раза. Потому что эта надежда отдаляла мысль: «А вдруг мама мне солгала?» Она возрождала теорию о том, что кто-то способный сделать такое – больше не довольствуясь тем, что крадется за мной в тени или оставляет мертвых птиц, – вполне мог убить и Роберта Рида.

Однако сейчас, перед лицом покровительственно хмурящегося детектива Скотта и закатывающей глаза Келли, не говоря уже об Уилле, молча стоящем в дверном проеме, я чувствую себя омерзительно.

– Ну что ж, – говорит детектив Скотт. – Полагаю, мне пора. Я пришлю вам номер дела. Если он вам понадобится. – Он останавливается, проходя мимо Келли, и неубедительно кашляет. – До свидания, Келли.

– Он учился со мной в одном классе, – сообщает Келли, когда мы слышим, как заводится двигатель его машины. Она театрально содрогается, доставая из сумки еще одну клетчатую занавеску. – Подцепила его на рождественской вечеринке в шестом классе.

– У кого-нибудь еще есть ключи от Блэкхауза? – спрашиваю я.

– Нет, я так не думаю, – отвечает Келли, удивленно моргая. – В смысле, у меня есть запасной комплект, и… Наверное, у мамы с папой или у кого-то, кто жил здесь раньше. Но… ты же не думаешь…

– Нет, нет. Конечно, нет. Я… я просто чувствую себя немного… – Делаю жест в сторону камина. – Мне не следовало звонить в полицию, извини. Я запаниковала. Подумала, может, тебе понадобится отчет… для страховки или что-то в этом роде.

Это звучит достаточно неубедительно, так что Келли качает головой и смотрит на меня долгим, задумчивым взглядом.

– Ты уверена, что с тобой всё в порядке?

Я киваю. Хватаюсь за край занавески. И вдруг вспоминаю, что Келли сказала мне, когда впервые открыла дверь в дом: «Замок немного не в порядке, я все собираюсь починить его». Возможно, тому, кто это сделал, не нужны были даже ключи.

– Да. – Я откашливаюсь. – Со мной всё в порядке.

Она наконец-то улыбается.

– Ничего страшного не произошло, Мэгги. Я просто рада, что ты жива-здорова.

– Мэгги… – окликает Уилл с порога. – Мне лучше вернуться на ферму.

Я отпускаю занавеску и, не обращая внимания на подмигивание Келли, иду к двери. Уилл выходит на дорожку и потирает ладонью затылок. Прошлой ночью я лежала без сна рядом с ним в его постели, совершенно не представляя, положено ли по этикету прибегать к мужчине в панике после одной ночи бурного секса. Я проснулась на рассвете от тепла его тела у меня за спиной, его рука крепко обхватывала мою талию.

– Спасибо. Знаешь, за… за все.

– Не за что, оставайся сегодня снова, – отзывается он после паузы, устремив взгляд куда-то за мое плечо.

Я думаю о его руке, обнимающей меня за талию. О его медленном дыхании, шевелящем мои волосы.

– Если у меня закончится сахар?

– Да. – Уилл расслабленно улыбается, и я притворяюсь, будто не чувствую этого знакомого удара тока. – Если у тебя закончится сахар.

Когда я закрываю дверь и возвращаюсь к камину, Келли делает вид, будто поглощена продеванием пластиковых крючков в петли занавески, но, когда она поднимает на меня глаза, ее ухмылка становится настолько широкой, что я вижу все ее зубы.

– Боже мой, – смеется она, обмахиваясь рукой. – Держу пари, он может поджечь шторы в любой момент, когда захочет.

И, несмотря на свои негативные чувства – усталость, досаду, ноющий страх и надежду, – я смеюсь. Этого достаточно, чтобы хотя бы на мгновение забыть обо всем остальном.

Я стою в этом холодном свете, подобном серебряной нити, которая тянется между краем маминой кровати и ярко освещенным сестринским постом через маленькое окошко с проволочной решеткой. Я знаю, что мама не спит, потому что не слышу, как во сне у нее клокочет в груди и в горле.

«Всё в порядке, Мэгги», – говорит она. Ее улыбка безмятежна.

Но это не так.

И все равно я чувствую всех этих людей позади себя. Наблюдающих. Ждущих. Затаивших дыхание в ожидании.

Мамина улыбка становится свирепой, зубы как будто заостряются.

«Оно приближается. Оно уже рядом».