Черный-черный дом полностью

Дрожь, пробегающая между лопаток, мимолетна, но ее достаточно, чтобы испортить мне настроение и напомнить о тех прогулках после наступления темноты.

– Это опять Сонни, – сообщает Чарли, пожимая плечами и улыбаясь, но улыбка не достигает его глаз. В одной руке он держит длинную удочку, а в другой – коробку с наживкой. – Он любит знать, что к чему.

– Может, мне стоит попробовать поговорить с ним? – спрашиваю я, прежде чем вспомнить, что я здесь, чтобы загладить свою вину.

– Это как биться головой о стену. – Чарли фыркает. – Сонни не любит гостей. И разговоров.

Мокрая и запыхавшаяся Бонни подбегает ко мне, прижимается головой к моей ноге и облизывает мне пальцы.

– Она будет ластиться к тебе только до тех пор, пока не поймет, что ты не можешь предложить ей ничего вкусного, – хмыкает Чарли. – Мы собирались на Лох-Ду, но весна наступила слишком резко. Бонни была на седьмом небе от счастья, когда увидела столько кроликов.

– Как ты, Чарли?

Он щурится от солнечного света.

– Нормально. А ты?

– Прости за тот день в коттедже Айлы, – говорю я, понимая, что неловкость между нами не исчезнет. – Когда я спросила тебя о том, кто поехал на фестиваль виски. Ты имел полное право разозлиться.

Маклауд качает головой и смотрит на горизонт.

– Я злился в основном на себя. Это я все заварил. – Он смотрит на меня. – Но это ты настропалила меня. Я не должен был устраивать встречу у Айлы. Я забочусь о ней, она через многое прошла. Я просто вел себя как глупый старик, у которого слишком много свободного времени. Я должен научиться не обращать внимания на все это. Просто расслабиться и наслаждаться жизнью.

– Не думаю, что когда-нибудь научусь этому, – говорю я. Бриз охлаждает мои потные виски, пока я смотрю на волны. – Не думаю, что когда-либо я была счастлива. Даже когда была ребенком, я смотрела, как другие дети играют, смеются, и думала: «Почему ты радуешься? Когда-нибудь твои родители умрут. Когда-нибудь умрешь и ты». Я всегда боялась пораниться, заболеть или остаться в одиночестве, поскольку знала, что это случится. Что это всегда происходит. Все знают, что это всегда происходит, но каким-то образом могут заставить себя забыть об этом. Они могут выбрать жизнь в моменте, а не на протяжении всей жизни. А я не знаю, смогу ли так.

Я умолкаю, потрясенная. Захлопываю рот с такой силой, что прикусываю язык.

– «Но удовольствие – мгновенно: сорви цветок – и непременно он упадает, увядает…»[32] – цитирует Чарли.

– Что это?

– «Тэм О’Шентер». Робби Бернс. – Чарли проводит пальцем под носом. – Вот был человек, который умел наслаждаться жизнью… Немного чересчур. – Он лезет в карман, достает свою потертую фляжку и протягивает ее мне. – Слышал, ты ужинала в Биг-Хузе?

– Обедала, – поправляю я, испытывая облегчение не только от того, что Маклауд снова предложил свой ужасный ром, но и от того, что он сменил тему разговора.

Старик смотрит на меня.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть счастливой, Мэгги.

Я думаю о его бывшей жене. О его снах про Гробовую дорогу. О легкомысленном парне, который любил смеяться и научил Уилла плавать в Лох-Ду.

– И нет ничего плохого в том, чтобы бояться. Иногда счастье может сделать тебя глупым. Или слепым. – Он протягивает руку, чтобы похлопать меня по тыльной стороне кисти, причем достаточно неловко, чтобы я поняла, что он не привык это делать. Его глаза темнеют. – Будь счастливой. Только не позволяй этому увлечь тебя.

Чарли смотрит на горизонт, и мне интересно, о чем – о ком – он думает. Потом старик вздыхает и резко свистит Бонни.

Прежде чем он успевает уйти, я снимаю со спины рюкзак, расстегиваю молнию и достаю наспех завернутое кухонное полотенце. Кладу его на песок и разворачиваю, собираясь с духом, зная, что увижу пустые глазницы и длинные, тонкие кости крыльев.

– Господи, – произносит Чарли, но, когда я поднимаю глаза, солнце висит над его плечом, скрывая выражение его лица.

– Что это? – спрашиваю я, прищурившись. – Я держала их в прихожей «черного дома» четыре недели. Они не пахнут, не гниют. Я думала, что они могут быть чучелами, но…

– Где ты их нашла? – Его голос по-прежнему спокоен и бесстрастен, но что-то меняется. Возможно, этот голос слишком спокоен.

– Ты знаешь, что это такое.

Чарли кивает, все еще глядя на птиц. Потом смещается, заслоняя солнце. Лицо у него бледное.

– Вандр-варти.

– Это по-гэльски?

Он качает головой.

– Это древнескандинавский язык. Это талисманы. Varði означает «защищать от чего-то», а vándr… – Он делает паузу. – Означает «зло».

– Зло? Как, например, злые ду´хи? – Я подыскиваю слово. – Бокан?

Чарли бросает на меня острый взгляд.

– Да, как бокан.

– Но почему они так выглядят? – спрашиваю я, понимая, что он больше ничего не скажет.

Чарли снова неохотно переводит взгляд на птиц.

– Они были мумифицированы. В торфе. Так их и делают.

– Делают? – Я вспоминаю, как Мико описывала те «болотные тела», обнаруженные во время первых раскопок, как Феми ликовал, рассказывая о человеческих жертвоприношениях и «Франкенштейне». – Кто-то их сделал?