Черный-черный дом полностью

И поэтому я никогда не смогу рассказать ей ничего из этого. Она не поймет, что для меня значит земля. Что такое сёвэттир и ландвэттир. Она не поймет, почему, увидев в розовом рассвете, как уходят отцовские суда, я отправился в Ардс-Эйниш. Злость – ярость – внутри меня росла, становилась все сильнее и сильнее, по мере того как каждый выстрел, каждый камень наталкивался на металлическое «нет» стальной клетки вокруг ламповой камеры. Она не поймет, что истина обитает в тонких местах. И что некоторые вещи, которым не должно быть места в этом мире, невозможно исправить. Что сила воли, желания – ненависти – может быть сильнее камня, пущенного из рогатки, сильнее стекла, металла или электричества. Или нет.

Я думаю о всех тех вандр-варти, которых закопал в той темной расселине в горах. О глазах моей матери, черных и диких, как море. «Никогда никому не рассказывай о том, что ты сделал».

Поэтому я могу мириться с гневом, беспокойством и даже недоверием.

Потому что под ними Мэри все еще любит меня, она все еще уважает меня. Она смотрит на меня этими спокойными, точно озеро, глазами и видит в основном того, кого хочет видеть.

– Папа, мне нужно пи-пи, – говорит Кейлум. Но это неправда. Я могу узнать, что ему нужно, чего он хочет, что он чувствует, зачастую раньше, чем он сам. Мэри говорит, что это сверхъестественная способность, но это не так. Я научил себя – заставил себя – всесторонне узнать своего сына, чтобы ни разу не ошибиться в понимании его желаний, не обделить его заботой, не дать ему почувствовать, что он не самый важный человек в моем мире. Сейчас он просто хочет внимания, которого его лишило появление Мэри.

– Давайте я выключу эту яркую лампу, – говорю я, возвращаясь к верстаку. – У меня есть особый свет. Он тебе понравится, Кейлум. Он очень крутой. – Я перетаскиваю старый надувной матрас в центр маленького помещения и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Мэри, когда возвращаюсь за насосом. – У меня есть закуски, старый переносной телевизор. Электрическое одеяло на случай, если нам станет холодно.

– Включи свет, папочка! – восклицает Кейлум, ерзая на табуретке. – Включи крутой свет!

Я подхожу к Мэри, беру ее за руки.

– Пойдем, мамочка, – говорю я и удерживаюсь от поцелуя только потому, что она все еще злится, все еще не до конца оттаяла. – Будет весело.

Мэри вздыхает. И хотя в уголках ее рта мелькает улыбка, напряженные морщинки еще не исчезли до конца. Когда над головой раздается еще более громкий и близкий раскат грома, я заставляю себя не вздрогнуть, не замечать его.

– Только на этот раз, – соглашается она.

– Да! – кричит Кейлум.

Мэри поднимает его с табурета, и я испытываю слишком сильное облегчение, чтобы сразу же присоединиться к ним. Вместо этого смотрю на свои руки и наблюдаю за пальцами, пока они не перестают дрожать.

– Роберт. – Голос у Мэри одновременно усталый и резкий. Это снова напоминает мне о моей матери. – Какого черта на верстаке лежат три мертвые вороны?

– Алло-у?

– Алло, здравствуйте, алло… это… это Мэгги. Мэгги… Маккей.

– А. – Долгая пауза. – Да. В агентстве вам дали мой номер.

Через грязное окно телефонной будки я наблюдаю за парой, которая выходит из «Ам Блар Мор», держась за руки и смеясь.

– Вы меня помните?

Снова пауза, на этот раз более долгая.

– Помню.

Но это неважно, потому что я уже вспоминаю его. Я вижу его подмигивание, его ухмылку, его левый клык, больше чем на три четверти золотой, – как только слышу это «алло-у».

– Мне очень жаль, – говорит Гордон Кэмерон, когда я ничего не отвечаю. – Я слышал о вашей маме.

Понятия не имею, откуда он это знает; в крематории его не было, это точно, иначе он, возможно, вообще со мной не разговаривал бы.

– Вы ездили с нами на Килмери. Еще в девяносто девятом году. Вы были режиссером-документалистом?

– Верно. – Он слегка удивлен тем, что я спрашиваю.

– Итак… – Я сглатываю и надеюсь, что он этого не услышит. – Вы были режиссером… а также актером. – Я намеренно не хочу, чтобы это звучало как вопрос, и молюсь, чтобы он не ответил.

На этот раз пауза затягивается настолько, что я думаю – почти надеюсь, – что связь прервалась.

– Нет. Не был.

Мой желудок сжимается, и тяжесть внутри него перекатывается из стороны в сторону. Единственное, что мне удается произнести, – это «мама», сдавленное и жаркое.

– Она долгое время пыталась вызвать интерес, понимаете, – сообщает Кэмерон, не обращая внимания на мой тон. – Но ничего не вышло. Ваша мама всегда была так уверена в вас – в вас обеих; вы были совсем маленькой, но вы должны помнить. Все эти вечеринки, и вы ни разу не ошиблись в выбранной карте… Это было невероятно. Она просто хотела, чтобы мир тоже это увидел. К тому же вы ведь знаете, как она относилась ко всем этим телешоу про экстрасенсов. Думаю, она надеялась, что если мы снимем это, то кто-нибудь захочет купить.

– Вы хотите сказать, что это она все организовала? Что вы не финансировали это? Что вы не имеете к этому никакого отношения?