Черный-черный дом полностью

– Ну, я, конечно, согласился. Но она заплатила мне. Она заплатила всем нам. Не знаю, откуда у нее взялись деньги, – возможно, она их откладывала… Просто это так много для нее значило, понимаете? Всегда значило.

И я знаю, что он говорит правду. Помню, как я сказала Келли, что режиссер, должно быть, был в отчаянии. Как много он поставил на недостоверность приходских записей и на зрелищность происходящего. На меня. Только в итоге он вовсе не был в отчаянии. И я вспомнила тот вечер с Уиллом в баре «Вид на гавань»; я рассказала ему, почему была так уверена, что мама не лгала: «Откуда она знала, что настоящее имя Роберта Рида – Эндрю Макнил?»

– Откуда мама знала, что кто-то по имени Эндрю Макнил жил на Килмери?

На этот раз пауза затягивается настолько, что я начинаю почти паниковать от необходимости заполнить ее.

– Потому что вы ей рассказали.

Эта старая память, такая острая… Сжатые кулаки, пересохшее горло, горячие слезы. Мама держит меня за руки и смотрит на меня с той самой светлой улыбкой.

– Вив была особенной, Мэгги, – продолжает Гордон. – И вы тоже. Она просто хотела, чтобы весь мир это увидел.

– Спасибо. – И я вешаю трубку, прежде чем он успевает попрощаться.

Я прислоняюсь к телефонной будке. Вспоминаю все те моменты, когда я сидела в постели, пока рассвет проникал сквозь шторы. Мама наклонялась ко мне в свете прикроватной лампы настолько близко, что я чувствовала запах розового крема для рук на ее коже.

«Не шевелись. Почти готово. Вот так! Все готово».

Какой сияющей она всегда выглядела в эти минуты! Какой живой, когда улыбалась и гладила меня по волосам… «Я так горжусь тобой, милая. Ты видела, как они все были впечатлены! Молодец!»

А я смотрела на инфракрасные контактные линзы, лежавшие в футляре на прикроватной тумбочке. Я думала о тех карточках с невидимыми пометками в ящике журнального столика. «Но, мамочка, это была неправда».

«Нет, это была правда, милая. Конечно, была. – Тот же свет. Та же улыбка. – Но иногда даже самым особенным из нас нужна небольшая помощь».

Когда я возвращаюсь на Ардхрейк, пастбище пустует. Возможно, Уилл отогнал овец на запад, к берегу. Солнце стоит высоко, ветер в кои-то веки стих. Я слышу, как кто-то забивает деревянной колотушкой столб забора: эхо этих ударов – единственный звук, не считая птиц и волн. Весна действительно пришла. Бен-Уайвис сменил свой выгоревший оранжевый цвет на ярко-зеленый, и, насколько хватает глаз, махир охвачен буйством цветов: пурпурных, белых, розовых и желтых. Остров прекрасен, ярок и полон жизни в своем преображении, которое я и представить себе не могла в те первые темные и гнетущие недели февраля. Эта метаморфоза не прошла для меня даром: когда на прошлой неделе Уилл отвез меня на первый анализ крови в Сторноуэй, врач-терапевт сказал, что я «положительно расцвела», как будто мы были знакомы прежде, как будто он мог видеть, какой груз свалился с моих плеч.

Я могла бы подождать Уилла на ферме, но вместо этого отправляюсь в Блэкхауз. Стою в главной комнате, где солнечный свет окрашивает стены в бледно-золотистый цвет, и думаю о маме. Думаю о себе. Думаю о Роберте. И в тот момент, когда я смотрю на люк возле кухни, вспоминаю о двух ржавых ключах в ящике прикроватной тумбочки.

Я открываю ящик с некоторой тревогой, но новых мертвых птиц там нет. Ключи холодят ладонь, когда я прохожу через комнату и опускаюсь на корточки рядом с люком. Первый ключ подходит идеально, и требуется всего несколько сильных нажатий, чтобы провернуть его и открыть цилиндрический замок.

Я колеблюсь всего мгновение, прежде чем потянуть за утопленную стальную ручку. Может быть, в любой другой день я не стала бы туда заглядывать. Я не осмелилась бы. Но сегодняшний день не такой, как все остальные. Сегодня 9 апреля, день, когда погибли Лорн и Роберт. А еще сегодня день, когда я окончательно смирилась с тем, что мама лгала. Ее фокусы, ее меченые карты, все эти годы обмана и все эти люди, такие же, как Гордон Кэмерон, всегда готовые поверить в ее фантазию, в любую фантазию. Конечно, он поверил маме. Я ей верила. Не помню, как говорила: «Kill Merry», потому что я никогда этого не говорила. Не помню, зачем мы сюда приехали, потому что этого хотела не я. Всю свою жизнь я так или иначе плясала под ее дудку, даже когда знала, что это ложь, – когда видела это собственными глазами. Я никогда не забывала, что знала это; просто притворялась.

Люк выходит на крутую и узкую деревянную лестницу, быстро исчезающую в темноте. Я уже достаю телефон, но потом вижу выключатель, вмонтированный в кирпичную стену. Вспыхивает свет – не просто неожиданный; он яркий, как дневной, настолько, что заставляет меня вздрогнуть. Паутина щекочет мне кожу и путается в волосах, пока я медленно спускаюсь по ступенькам, стараясь не ослабить хватку на шатких старых перилах.