— Как будто у него других забот нету, — хмыкнул тот. — Если сможешь прокормить, бери. Будет типа талисман. Только не свети сильно, а то народ, сама знаешь, кушать хочет. Хронически.
— Никому его в обиду не дам. Ещё бы, при таких обстоятельствах достался…
— Ну-ну. Я в тебе не сомневаюсь. Ладно, я пойду, доложусь Борисычу. Так уж и быть, про твою выходку ни слова. Ты всё-таки молодчина. Мало кто на твоём месте… Про то, что нарушила прямой приказ и подвергла товарищей опасности, забудем. Ты же из лучших побуждений.
— Издеваешься? — подняла бровь Маша. — Всё равно спасибо. Я теперь и так наверх ни ногой.
Все пошли по своим делам, а девушка, набрав тазик тёплой воды, занялась котёнком. Правда, имя ему она ещё не придумала. В голову лезли одни Барсики и Тимофеи. Такие имена подходили для заурядных сибирских, сиамских и персидских, но не для такого чуда-юда. Вопреки всему, что говорят о кошках, этот принял водные процедуры очень спокойно. Более того, когда она намыливала его и тёрла губкой, вид у него был довольный и расслабленный. Он начал тихонько мурлыкать, и Чернышёвой даже показалось, что часть морщинок на его высоком лбу разгладилась.
«Нравится… Дома тебя, наверно, часто мыли».
Здесь её ждала ещё одна неожиданность. Под слоем сажи и грязи обнаружилась кожа розового цвета, нежная и бархатистая. Теперь зверёныш стал напоминать новорождённого… или даже зародыш из учебника анатомии с хвостом-пуповиной. Извлечённый из воды, котёнок тут же начал покрываться гусиной кожей. Машенька насухо вытерла его махровым полотенцем и в полотенце же завернула, одни уши остались торчать.
— Эх ты, ошибка природы. Одеть бы тебя по-человечьи, а то простудишься, — говорила девушка, гладя маленького по спинке. — Не боись, малыш. Прорвёмся.
Проснувшись, Александр не сразу понял, где находится.
Вокруг было темно, но не это его удивило. Воздух был неподвижен, а тело никак не давало о себе знать, словно парило в невесомости. Не ощущалось ни тепла, ни холода, будто все рецепторы разом перестали передавать информацию.
Иногда уходящий Морфей дарит человеку бесценный подарок — несколько мгновений чистого восприятия действительности. Это время, когда мы ощущаем мир как новорождённые, когда на нас не давит груз ошибок и воспоминаний, а страхи и тревоги почуют сладким сном. Но его невозможно продлить, как ни старайся. Потом память «включается». Александр вспомнил вспышку, огненное море, руины, где тела людей похожи на бронзовые памятники, скотов, которые хотели его смерти, своё укрытие под мостом и костёр.
Костёр…
Ему стало не по себе. Что, если тот погас?
Саша вдруг вспомнил теорию о том, что в смерти сознание не исчезает, а остаётся запертым там, где ты ещё жив — в последней секунде, растянутой в вечность. Вот такая весёлая перспектива, по сравнению с которой материалистическое «ничто» смотрится оптимистично.
Какая ересь. Нет, он жив, иначе не чувствовал бы давления на стенки мочевого пузыря и круговых движений пустого желудка. Окончательно придя в себя, парень попытался подняться, но уткнулся в стенку, ударившись плечом обо что-то твёрдое. Нет, он точно не покойник.
Саша часто заморгал, но проку от этого вышло немного. Вокруг было не видно ни зги. Обычной ночью светят звёзды и луна. Ночь ядерная, соответствовавшая земному дню, освещалась остатками солнечного света, которым удавалось пробиться сквозь пыль и сажу. Они не помогали определять направление, служа скорее напоминанием, памятником утраченному светилу. Но даже когда ядерная ночь накладывалась на обычную, крохи лунного света пробивались сквозь облачный покров и достигали Земли.
Ядерным «днём», если очень хорошо приглядеться, можно было рассмотреть предметы, находящиеся в нескольких шагах. Ядерной «ночью» — ладонь, поднесённую к лицу.
Сейчас он не видел и этого. Когда он закрыл глаза, стало даже светлее, словно из глубин черепа распространялось красноватое свечение, которое становилось тем ярче, чем крепче он зажмуривался. Парень сжал веки до боли, пока перед глазами не начали плясать разноцветные круги, и снова открыл глаза. То же самое. Нет, он не умер и даже не ослеп. Всё гораздо проще, и нечего наводить тень на плетень.
Уголок под мостом, который сначала показался Данилову подходящим местом для стоянки, оказался для неё непригоден. Стоило ветру изменить направление, как он получил доступ в этот карман, образуя в нём турбулентные потоки и продувая Сашу до костей. К тому же проклятый костёр полностью выгорел за полчаса, и ещё чудо, что парень проснулся от дикой стужи, а не замёрз в своём тонком спальном мешке.
