Всесожжение всё спишет. Что такое тридцать тысяч загубленных душ там, где гибнут миллиарды? Статистическая погрешность. Как там у бедняги Мандельштама:
Венец творения, ну почему тебя не разорвали саблезубые тигры и не растоптали мамонты, пока ты бегал на четвереньках, а весь твой арсенал состоял из дубины из ближайшей рощи? Лучше бы ты вымер, а не они. Ведь это ты сначала превратил мир в свалку, а затем — в пустыню.
Каким же лицемером надо быть «среднему человеку», чтоб называть нелюдями садистов и детоубийц! Наоборот, они люди. И он мог бы быть на их месте, и они — на его. Работники концлагерей тоже были людьми, как и пилоты бомбардировщиков, поливавших напалмом мирные города. Ведь человек — это звучит гордо, хоть выглядит мерзко и подло.
Странно только, что им не лень было придумывать целые теории, чтобы найти оправдание своей потребности убивать. Обычный маньяк-душегуб честнее и чище, чем профессиональный палач или тот, из чьего кармана оплачена его работа. Чего стоит хотя бы их логика, проверенная тысячами поколений. «Я — человек. Ты — не я. Следовательно, ты — не человек».
Но это самообман. Не могли же они не понимать, что между ними — белыми, жёлтыми, чёрными, носящими на шее крест, полумесяц или не носящими ничего — нет существенных различий? Что все они одинаково глупы и никчёмны, одинаково беззащитны перед лицом вечности и Вселенной?
Ладно, чего уж теперь ворошить пепел. Когда-то Саша проклинал людей за тупую скотскую злобу, которая передавалась из поколения в поколение как эстафетная палочка. По-отдельности они оставались слегка разумными созданиями, но, собираясь вместе, становились даже не стадом, а стаей.
Теперь, после случившегося, он не мог ненавидеть обречённых. Он их презирал, как неразумных детей. Нет, даже не детей, которые могли вырасти и поумнеть, а червей, одноклеточных, которые никогда не поняли бы своих ошибок, потому что их нервная система настроена только на самые простые реакции.
Весь двадцатый век был для них одним большим уроком гуманизма. Сто двадцать миллионов погибших в трёх мировых войнах могли бы научить людей чему-нибудь. Ну а какие они сделали выводы? Логичные, казалось бы. Больше бомб, ракет, хороших и разных. И войны — но уже не на своей территории и с равным противником, а далеко и только по телевизору. Нажимаете на кнопку, и экран открывает вам окно в окружающий мир, где кто-то другой в этот момент нажимает на кнопку, чтоб обеспечить этот экран зрелищем хорошо прожаренной плоти.
Каждый из них ценил превыше всего свою жизнь, но все были подсознательно готовы воевать до последнего человека. Потому что каждый верил, что лично ему не придётся стать этим последним. Что ж, вы своего добились. Радуйтесь, если ещё можете. Мигом решилась масса проблем — перенаселённости и иммиграции, недостатка водных и минеральных ресурсов. Вот оно, ваше окончательное решение всех вопросов.
Он не мог их ненавидеть, но и жалеть не получалось. Слишком многого он лишился из-за них. Может быть, бог их и простит, а Александр — вряд ли. Теперь-то он уж точно не успеет. У него не осталось времени даже для того, чтоб умереть от рака кожи или белокровия. Есть вещи, которые прикончат его гораздо раньше.
Думать больше ни о чём не хотелось. Мысли больше не помогали отвлечься от боли.
Голова опустилась на подушку, тяжёлые веки смежились, и Данилов не заметил, как провалился сквозь кристаллические решётки атомов в иное бытие.
Стоило Александру смежить веки, как его тут же подхватило нечто и понесло вдаль, вон из квартиры, прочь от его временного укрытия. Ему привиделось, что он идёт или даже парит, не касаясь ногами земли, над бескрайней ледяной равниной. Этот лёд не блестел, он был тёмным и проглатывал свет как чёрная дыра.
Нет, у Саши не было крыльев, и он не сам направлял свой полёт. Он чувствовал себя пушинкой, которую мчит ураган; обломком корабля, который могучее океанское течение несёт к неведомым берегам, знал, куда этот путь его приведёт, и не хотел идти по нему, но его никто не спрашивал.
До самого горизонта равнина была обозрима, несмотря на то, что на небе не было ни солнца, ни звёзд, ни луны. Но Александра это почему-то не удивило. Возможно, он знал, что сверхъестественное зрение — это то, что получает каждый при развоплощении.
Да, его измученному полумёртвому телу ничто не угрожало. Оно осталось там, на кровати, измученное, но пока ещё живое. А вот душа без хрупкой защиты немощной плоти чувствовала себя словно голой. Данилов осознавал свою бестелесность. Это было невыразимо — чувствовать, как ветер продувает тебя насквозь, смотреть и видеть всё сквозь себя, как через стекло.
