Антон рассказывал ей, что энергию давала мини-ГЭС, которую привезли «параноики», и пять ветряков — капризных и ненадежных штуковин, хотя ветра дули на плоскогорье, где стоял город, почти постоянно. Еще имелось штук десять дизельных мини-электростанций, но их просто так не использовали. Недавно поисковики нашли даже несколько солнечных батарей, но их еще не подключили.
Настя помнила, как отзывался обо всех альтернативных источниках энергии инженер из выживальщиков, которого так часто называли Кулибиным, что настоящую его фамилию она не вспомнила. Мол, дорогие игрушки с минимальным выходом энергии. Но эта ГЭС, как он говорил, была устроена много проще, извлекала даровую энергию из того же самого ручья, в котором они полоскали белье.
Заднее сиденье было завалено какими-то тюками, но Настя и так собиралась сесть вперед. Да и как она могла сделать по-другому, если единственное, чего ей хотелось, — это быть ближе к нему?
Она часто думала, насколько же ей повезло встретить посреди мертвого Новосибирска именно его.
Машина начала набирать скорость. Взглянув на спидометр, она с трудом поверила своим глазам: 140 км/ч.
Настя надеялась, что поездка с ветерком поможет ей отвлечься от мыслей. Вчера ее вызывали на беседу в администрацию, где мерзкая тетка, похожая на известную диссидентку, полчаса твердила ей про демографический долг.
До тех пор пока продовольственная проблема не была решена, никого не заставляли иметь детей. Только советовали. Но упорно ходили слухи, что через пару лет, если урожай будет хорошим, все изменится.
«Имейте в виду, — сказала ей под конец беседы бывший специалист центра репродукции человека, — общине нужны дети, а не романтические чувства».
Настя чувствовала себя так, будто ее изваляли в грязи, и даже не нашлась что ответить.
— Ты чего грустная такая? — попытался отвлечь ее Антон. — Видала новенького? Приплыл вчера по речке, на берегу поймали. Один жил, одичал как Маугли. Ты чего? О чем задумалась, крошка?
— Ты не мог бы не ездить больше никуда?
— А что я буду делать? — усмехнулся он, гладя ее по голове. — Картошку полоть?
— Я волнуюсь за тебя. Помнишь тот раз… Думала, с ума сойду.
— Это было давно и не правда. Ты забыла, теперь я не в группе дальнего поиска. Мы извозчики, а не разведчики. Ездим по окрестностям, тут безопасно. Кстати, пристегнись. Права отбирать некому, но мне так спокойнее.
С ним было легко. Казалось, Антон ни к чему не относится слишком серьезно. На каждый случай у него был готов анекдот или хохма. Он знал аккорды ко всем песням, которые можно исполнить на гитаре. А может, к некоторым не знал, а придумывал экспромтом. Еще он обожал давать всем прозвища, всегда меткие: Богданова за глаза называл Вандамовым.
И все же она чувствовала, что за этой маской легкомыслия скрывается.
Настя думала о страшной несправедливости. Ведь они хотели этого больше других, мечтали с самого первого дня близости. Далеко не все молодые девушки думали так же. Многие воспринимали материнство в нынешних почти средневековых условиях как обузу. А ктото многое бы отдал, чтоб избавиться от нее. Но аборты не практиковались еще в Убежище, а после прихода в город были официально запрещены. Когда всех врачей можно пересчитать по пальцам, исполнение этого запрета легко контролировалось.
«Это все из-за твоих вылазок…» — хотела сказать ему она, но, как всегда, сдержалась. Надо было винить не его, а их общую судьбу.
— Настя. — Он угадал ее мысли. — Ты опять? Надежда есть, ты же знаешь.
Да, она знала, и это очень помогало. В конце концов, оставался вариант усыновления — сирот было много. Но тогда она до конца своих дней испытывала бы чувство невозвратимой утраты.
Внедорожник летел по пустому шоссе, отмеряя последние быстро приближаясь к Городу. За окном незаметно сменялись однообразные пейзажи предгорий, а она вспоминала тот зимний день. И, взглянув на бесформенные тюки на заднем сиденье, вспомнила, как точно так же они ехали несколько месяцев назад, пролетевших как один день.
Это было еще в феврале. Она вышла около пяти вечера, раньше никак не получилось освободиться от работы. Сначала были уроки, потом ее вместе с десятком других женщин поставили заниматься большой ревизией — всего, что им досталось: одежды, мебели, утвари. Иногда ей казалось, что майор подбирает им занятия нарочно, чтобы они не впадали в апатию. Другие в это время чистили снег на улицах и тротуарах, приводили в порядок коммунальное хозяйство и тянули провода.
К тому же дни еще оставались темными, а низкие температуры заставляли людей не бродить по улицам без необходимости.
Озираясь, она миновала главную площадь, где перед горсоветом стояли кособокие скульптуры из льда, огромная елка и горка. Может, это и пир во время чумы, но в Новый год она видела у людей на лицах настоящую радость. Правда, фейерверки могли оживить у многих в памяти нехорошее, поэтому их пускали немного.
