Младший вспомнил ещё одну лекцию от Самуила Олеговича, рассказанную после предпоследнего заказа: «Перед войной на всю страну было всего две сотни носителей моей фамилии. Сейчас остался я один. Я могу проследить родословную с четырнадцатого века. Когда мои предки водили в бой полки, твои ходили за плугом в лаптях. Или долбили штольни в горах, добывали малахит для наших покоев... если не врёшь, что ты с Урала. Я кшатрий. А ты в лучшем случае шудра. О, индусы были тысячу раз правы со своими кастами… точнее, варнами. Лицемерный Запад со своей фальшивой демократией просто не дорос до мудрости тысячелетних цивилизаций. А у России был шанс… жаль, всё рухнуло».
Молчун вспомнил каждое слово. Но это было не обидно, а смешно и нелепо. А вот то, что ему не хотели заплатить обещанных бумажек… это было ни хрена не смешно.
Он не собирался отвечать на оскорбление. Как-то само вышло.
— А вы точно последний из Баратынских?
Только произнеся, Данилов понял, что фраза звучит как угроза. Так получилось, но он был этому рад. Спецом, возможно, и не решился бы.
Убить паука он действительно мог голыми руками, настолько кипело бешенство. Восточными боевыми искусствами Младший не владел, но Пустырник в Прокопе заложил фундамент умения драться, а здесь в Питере с ними, бойцами магната Михайлова, занимался командир Туз, когда у него было настроение. Командир любил похвастать каким-то «чёрным поясом». Хотя мог и просто бахвалиться.
Лучшим в отряде Молчун не был и близко, но знал, куда и как бить, чтобы убить или покалечить. Против настоящего бойца, да ещё килограммов на десять тяжелее или на десять сантиметров выше это могло и не сработать. Но Баратынский был мельче и с виду совсем не боец.
Видимо, эта вереница мыслей отразилась на лице Молчуна.
Издевательская улыбка слетела с лица мажордома. На мгновение он стал чуть меньше, сдувшись, будто глубоководная рыба, поднятая на поверхность.
Но тут же взял себя в руки. Он не занимал бы это место, если бы не умел держать лицо.
— Может, ты и хороший сталкер, но ты идиот, — Самуил Олегович провёл ладонью по лбу, будто разглаживая складку, а на самом деле, скорее, вытирая пот. — Не понимаешь расстановку сил. Щёлкну пальцами — и ты исчезнешь. Ваш монарх, конечно, слегка обидится на нашего, но быстро забудет. Потому что ты − пешка. Сейчас позову охрану и передам тебя в руки «костоправов», понял, да? Будет мне ещё всякая шваль угрозы кидать, — и Баратынский демонстративно потянулся к стоящему на столе телефону. Тут ещё и внутренняя связь была.
«Подумай, дружок, успеешь ли ты её позвать», — надо было бы сказать Молчуну… в кино. Но этот путь вёл к очень нехорошей развязке.
В реальности он выбрал более дипломатичную формулировку:
— Ладно, чёрт с вами, давайте ваши копейки. Ограбили. Но не просите больше, если ещё что-то понадобится.
— Ты больше точно не понадобишься. Проваливай. У тебя есть пять минут, чтоб покинуть цитадель… червяк. Время пошло.
Примерно минуту Данилов-младший просто сидел, набычившись, и глядел на мажордома. Потом встал и максимально уверенной походкой пошёл к выходу.
Толкнув дверь плечом, вышел в коридор. Тут уже стояли двое в пиджаках — настолько правильной геометрической формы, что высота и ширина совпадали. И даже голова не выделялась.
Другие, не те, которые были до этого. Сашу схватили под руки и потащили той же дорогой, которой его привели сюда их коллеги.
Сопротивляться и возмущаться бесполезно. Хватка была железной. Хотя «квадраты» не выкручивали Младшему рук, он чувствовал себя беспомощным рядом с мордоворотами, которые явно были отобраны не за умение играть в шахматы.
Довели его до той же лестницы в подвал, но внизу потащили другим маршрутом. Будто случайно проходящим мимо блока, где держали заключённых. У Михайлова был такой же подвал, и хоть Младший там побывал всего раз, передать палачу какой-то наказ от Туза, ему после этого долго было тошно от своей работы. Пришлось даже к психологу Алле Валентиновне идти за свои деньги, и та сказала, что выгорание от труда — это нормальное явление. Ага.
Он знал, что творилось в таких казематах. Вот и тут, услышав из-за облезлой металлической двери хлесткие звуки ударов, будто по мясной туше, сразу понял, что кого-то не просто бьют, а порют кнутом. Несколько лампочек в зарешеченных плафонах освещали полутёмный коридор, в котором вдоль каждой стены тянулись решётки. Неслабую реконструкцию провёл Кауфман в подвале университета.
В нескольких камерах явно находились люди. Он слышал слабое шуршание. Но все сидели молча, и особенно тихими стали, когда «еноты», гулко топая ботинками по бетонному полу, провели Сашу.
Молчуну не было страшно только потому, что до него, как и раньше в периоды рискованных приключений, серьёзность ситуации доходила далеко не сразу. И в этом была определённая защита и благословение. Не чувствуя его страх, даже крупицу, многие враги — хоть люди, хоть животные, передумывали нападать, обманывались и уходили. А это было не бесстрашие. Просто тормознутость.
